Погубив свою любовницу, Гибер принялся хвастаться этой смертью. Он написал в присущем ему напыщенном витиеватом стиле похвальное слово мадемуазель де Леспинас под названием «Элиза», где поведал по этому поводу все то, о чем его вовсе не просили. Он выставлял напоказ скорбь, напоминавшую скорбь г-на де Лозена после кончины Мадемуазель; однако это был совсем иной случай.
Эта смерть открыла несчастному д’Аламберу глаза и привела его в отчаяние. Жюли оставила завещание, которое никто не понял. Д’Аламбер стал ее душеприказчиком; он должен был распорядиться всем завещанным ею имуществом, раздать такому-то и такой-то все то, что она им оставила. Покойная не запечатала своих бумаг и наказала другу их перебрать и рассортировать. Увы! Ветреница не сожгла свою переписку, и он узнал, что у него на глазах она обманывала его на протяжении десяти лет, что у нее за это время было два любовника, один за другим, а он ничего не видел.
Свет еще не видывал столь пристыженного философа!
Д’Аламбер этого не скрывал. В его кругу люди ничего не скрывают. Он написал об этом, чтобы развеять все сомнения. Затем философ удалился в свою квартиру в Лувре, и его характер коренным образом изменился. Он думал только о Жюли, утратил свою всегдашнюю веселость, от него осталась одна тень. Когда бедняге напоминали о прегрешениях Жюли, о печальных минутах, которые он пережил по ее вине, он отвечал:
— Да, она изменилась, а я нет; она уже не жила ради меня, а я всегда жил ради нее. С тех пор как ее не стало, я больше не знаю, для чего живу. Ах! Почему мне не дано снова пережить какой-нибудь момент горечи, один из тех, которые она так хорошо умела предавать забвению! Что мне теперь остается? Возвращаясь домой, вместо Жюли я встречаю только ее призрак. Эта квартира в Лувре сама по себе могила, и я вхожу туда с неизменным ужасом.
Вот во что любовь превратила выдающегося человека, философа высокого полета. Мне принесли портрет д’Аламбера, подаренный им этой жестокой женщине, внизу которого стояли следующие строки:
Промолвите порой, на образ сей взирая:
«Кто так любил меня из всех любимых мной!»
— Увы! — беспрестанно восклицал философ. — Никто меня не понимает и уже не поймет!
Можно сказать, что с тех пор д’Аламбер влачит жалкое существование и больше никогда не станет тем, кем он был прежде.
Я заметила, как, вероятно, замечали и многие другие, что в любовных связях все складывается не так, как следует, а шиворот-навыворот. Вот вам ряд примеров.
Очаровательный г-н де Мора обожал мадемуазель де Леспинас, лишь отчасти отвечавшую ему взаимностью или, точнее, изменявшую ему с Гибером, который и вовсе ее не любил!
Д’Аламбер лишился веселого нрава, здоровья и ума ради этой особы, обманывавшей его и сделавшей из него всеобщее посмешище! Бьюсь об заклад, что, будь она порядочная женщина, он, скорее всего, оплакивал бы ее месяца три, а затем очень быстро бы утешился.
Лучший способ быть любимым — мучить людей и делать их несчастными. Таким образом вы заставляете их беспрестанно и поневоле думать о вас, а потеряв вас, они уже не знают, чем занять оставленное вами место.
В этом мире все дело привычки: любовь, радость, боль, благополучие, даже нужда; в противном случае как те, кто все время страдает, могли бы выносить свои страдания?
Стало быть, необходимо усвоить хорошие привычки или передать их другим, только и всего.
После смерти мадемуазель де Леспинас меня часто осуждали за слова, которые я произнесла и в которых я не раскаиваюсь, так как они выражают мои мысли.
— Ах! — воскликнула я. — Лучше бы она умерла на десять лет раньше; в таком случае я не потеряла бы д’Аламбера!
Конечно, я сожалела о д’Аламбере, которого мне не в чем было упрекнуть, и не сожалела о неблагодарной особе, предоставившей мне разного рода свидетельства того, что она меня не любила. Д’Аламбер расстался со мной ради Жюли и по вине Жюли — стало быть, мне следовало сердиться не на него, а на нее.
Обо мне сложилось представление как о себялюбивой и холодной женщине, в отличие от этой необычайно пылкой и чувствительной барышни. Разумеется, мы не были похожи. Перечитывая написанное, я замечаю, что к концу стала судить ее более строго. Это вполне естественно, ведь я вспоминала ее прегрешения. Вначале я отмечала лишь хорошие стороны характера мадемуазель де Леспинас в ее отношениях с другими людьми. Следует также признать, что первые ее шаги подавали больше надежд.
У меня появилось желание, чтобы отчасти сменить тему, попутно коснуться некоторых второстепенных персонажей нашего времени, тех, что промелькнули в этом волшебном фонаре, а затем исчезли, при том что о них было сказано не все. Я знала этих людей и слышала то, что о них говорили другие, но отнюдь не сужу с чужих слов: нередко мое мнение противоречит светским толкам. Эти толки исполнены клеветы и злобы.
Временами мы ужинали у Ла Поплиньеров. Я редко там бывала, мне не нравятся люди такого сорта, от них за целое льё разило мещанским духом, несмотря на все их золото и бриллианты.
