Кормилица-наперсница идет к влюбленному и впускает его к хозяйке; он бросает свой короб, падает к ногам маркизы, обращается к ней еще более красноречиво, чем в письмах, и на словах добивается тех же признаний и обещаний, какие уже были получены им прежде на бумаге.
То были минуты восторга и любовного порыва со всем, что из этого следует, но вот внезапно слышится конский топот: возвращается муж! Что делать с кавалером? Фонтенеля хотят выпроводить, но вместо этого запирают в кладовой без окон и дверей, за исключением одного выхода, ведущего в спальню его возлюбленной; к тому же все забывают о коробе!
Муж приходит, как обычно подозрительно озирается по сторонам и видит, что жена в смятении, кормилица тоже; ревнивец выходит из себя. Маркиза настолько растерялась, что не могла сказать ни слова, хотя муж допрашивал ее с пристрастием. Кормилица сохранила присутствие духа в большей степени и помогла хозяйке выйти из положения.
Женщина встала на колени и принялась кричать, что она одна виновата, и гнев хозяина должен обрушиться на ее голову, а не на ее дорогое дитя. Затем, не переставая лить слезы и причитать, она призналась, что, несмотря на строгий запрет господина маркиза, впустила коробейника, и, в ту минуту, когда хозяин вошел, они как раз собирались выбрать всякие безделушки и страх перед его гневом довел их до того состоянии, в каком они теперь находились.
Это объяснение не вполне удовлетворило ревнивца, но немного успокоило его; он стал задавать вопросы, и тем временем обе женщины успели прийти в себя. Куда подевался коробейник? Что ему было нужно? Как он выглядел? Женщины на все ответили и в конце концов рискнули показать Фонтенеля.
— За кого меня примет этот человек, сударыня? Вы ставите мою репутацию на карту. Впрочем, я очень рад был бы узнать, что лежит в этом коробе. Зовите вашего коробейника.
Фонтенеля извлекли из кладовой. К счастью, он все слышал; к счастью, он был очень умен и превосходно умел притворяться; к счастью, самое главное, что его короб был настоящим. Мнимый торговец вошел с непринужденным видом, объявил, что он нормандец (это было правдой, и его выговор это подтверждал), наговорил целый ворох поразительных небылиц и под конец выложил свой товар, расхваливая каждую вещь, подобно купцам в лавочках Дворца правосудия. Писатель отлично сыграл свою роль; муж был обманут и купил у него разные побрякушки; хуже того — он за них заплатил. Над этим потом долго смеялись.
Таким образом Фонтенель встречался с дамой в течение двух-трех лет, не менее двадцати раз в год, невзирая на опасности и облачаясь во всевозможные одежды. Как-то раз он просидел два дня в той же самой кладовой и его вытащили оттуда полуживым от холода. В другой раз, когда она находилась в беседке, ему удалось лишь поцеловать ей руку, в то время как муж говорил с ней снаружи. В итоге они только сильнее любили друг друга.
Их связь привела к беременности маркизы; это пришлось скрывать; однако все закончилось благополучно благодаря одному услужливому медику; маркиза притворилась больной, и врач уложил ее в постель на четыре-пять месяцев. Над ней все время витала угроза смерти. Если бы муж догадался, что происходит, он несомненно убил бы изменницу: то был дворянин старого закала, из тех, что не шутят, когда дело касается чести, и в таких случаях долго не раздумывают.
Родившуюся девочку поместили в монастырь сразу же после ее рождения; одна из монахинь, подруга матери, взяла на себя заботу о малышке и воспитала ее. Дочь маркизы никогда не покидала эту обитель, и там я с ней и познакомилась. Фонтенель часто навещал девочку и не скрывал, что он ее отец; но ни она, ни кто-либо другой никогда не слышали имени маркизы. Он называл ее не иначе как «эта С***», прибавляя, что у нее другой инициал. Тайна строго сохранялась. Дама эта умерла молодой и так никогда и не видела своей дочери.
Девушку звали сестра Жозефина; она не отличалась красотой, но была столь же умна, как ее отец, и мне редко приходилось встречать более интересную собеседницу. Аббатиса и монахини относились к ней с большим уважением. Она приобрела еще больше влияния благодаря дружбе с молодой принцессой, о которой мы сейчас поговорим, если вам угодно, и которая была особой совершенно другого рода.
Госпожа герцогиня Беррийская, как известно, родила дочь от своего состоявшегося на самом деле брака с графом де Рионом. Она очень просила своего досточтимого отца разрешить ей узаконить ребенка, но тот не желал ничего слушать, хотя обычно ни в чем ей не отказывал.
Девочку перевезли из Люксембургского дворца в Мёдон, где был куплен дом для нее, кормилицы и всего одного слуги, которого ей дали; управляла там всем гувернантка г-жа Дюмениль. Девочку окрестили Мари Филиппиной де Рион и заявили об этом во всеуслышание. Никто не мог им это запретить, однако о матери ничего не говорилось.
