Король немедленно отдал соответствующий приказ. Аббата Буре отпустили на свободу; оказавшись за воротами Бастилии, он замер в растерянности, не зная, что делать дальше. Бывший узник несказанно удивился, увидев, что от кареты какого-то князя Церкви, стоявшей невдалеке с опущенной подножкой, к нему подошел лакей, держа шляпу в руках, и почтительно спросил, не соблаговолит ли он сесть в экипаж его высокопреосвященства.
— Я? — спросил Буре. — Это не за мной… Вы ошиблись.
— Простите, господин аббат, его высокопреосвященство вас ждет, уверяю вас; посмотрите: он подает вам знак и выражает нетерпение.
Аббат подошел к роскошной карете, волоча ноги и согнувшись до земли, и принялся рассыпаться в поклонах.
— Эй! Иди же сюда, аббат! Тебя очень трудно дозваться; раньше, на Саблонской равнине, ты бегал быстрее, думая, что за тобой по пятам гонятся убийцы.
Буре поднял голову и узнал аббата де Берниса, хотя прошло двадцать лет и тот был в красной сутане.
— Помилуйте! — воскликнул бедняга, снимая шляпу.
— Это я, дружище, слава Богу! Это я разыскал тебя в твоей дыре… Мы никогда больше не расстанемся. Я отвезу тебя в Венецию, куда меня назначили послом, но прежде я представлю тебя его величеству, который не подозревал о несправедливости, совершенной от его имени.
— Ты защитишь меня от госпожи де Буйон?.. Ах, простите, ваше высокопреосвященство, простите…
— Мы добрые старые друзья, Буре, и никаких высокопреосвященств, когда мы остаемся одни.
Он взял аббата с собой, и они до сих пор неразлучны.
Безусловно, аббат де Бернис совершил благородный поступок, и я решила о нем рассказать, чтобы вы лучше узнали этого человека.
Одним из литературных друзей-чудаков аббата де Берниса, до того как он возвысился, был добряк Панар, которому не уделяли должного внимания, хотя он его заслуживал. Это был странный человек, и я хотела с ним встретиться, так как слышала о нем, а также о Галле, его Пиладе; оба они были самыми необычными в Париже поэтами-пьяницами.
Галле был бакалейщиком и страдал водянкой; он только тем и занимался, что пил, пел, а заодно придумывал каламбуры и забавные игры.
Мысль о смерти вызывала у него не столь сильное беспокойство, как пустая бутылка, и, будучи чуть ли не в агонии, этот человек продолжал смеяться и шутить.
Он сказал викарию, который его соборовал:
— Вы мне намазали обувку, и совершенно напрасно, сударь: меня унесут воды.
И в то же самое время Галле сочинял стихи, которые все тогда распевали на мотив «В сопровождении других»:
Примите песенку мою,
Я много вам еще спою.
Не сосчитать их, как святых;
Но, друг Колле, так близок миг,
И ждет меня уж некий гробовщик В сопровождении других.[16]
Этот человек умер через четверть часа после того, как написал последнюю строчку данного куплета, смеясь курносой в лицо.
Такое напоминает мне старого виконта де Селля на смертном одре, которого я навестила за час до того, как он скончался. Он был волокита и шутник. Умирающий, лежа в постели, был похож на призрака; я понимала, что он уже не поправится, но хотела вселить в него надежду.
— Полноте, полноте, сударь, это пустяки, вы еще одержите над болезнью верх.
— Да, лишь бы только низ был в порядке.
То были его последние слова.
Что касается Панара, то он был человеком совсем другого рода; он никогда не думал ни о чем земном. Прошлое, будущее, еда, жилье — все это нисколько его не занимало.
— Это касается моих друзей, — говорил он.
В самом деле, об этом заботились его друзья.
Мармонтель рассказывал мне, что в те времена, когда им издавался «Меркурий», он, если ему требовались какие-нибудь стихи, шел за ними к Панару.
— Пошарьте в коробке из-под париков, — советовал тот.
Именно туда Панар бросал листки со стихами, написанными им в кабаке, и нередко эти листки были в винных пятнах. Когда его в этом укоряли, он отвечал:
— Это печать гения.
Некоторые из его песенок прелестны. Все они сочинялись экспромтом за столом, а затем автор о них забывал; их собрали после его смерти.
Потеряв своего друга Галле, Панар очень долго грустил и, когда с ним говорили о его скорби, отвечал:
— Ах! Она очень сильная и глубокая! На протяжении тридцати лет я проводил с этим другом все свое время! На прогулках, в театре, в кабачке — мы всегда были вместе! Я потерял Галле, и мне уже ни петь, ни пить вместе с ним. Он умер, теперь я один на свете и не знаю, что со мной будет. Вы знаете, что он умер в Тампле?
И тут бедняга заливался слезами.
— Я ходил на его могилу плакать и стенать. Что за могила! Моего друга положили под водостоком, а ведь он начиная с сознательного возраста не выпил ни одного стакана воды.
Временами добряка Панара приглашали к знатным дамам якобы на ужин, а на самом деле ради удовольствия его послушать. Когда бедная г-жа де Майи, любившая выпить, была в фаворе, она поспорила с королем, что способна пить наравне с Панаром и докажет это, пригласив его на трапезу. Королю не терпелось узнать, как она с этим справится. Поэт удрал бы при одном лишь имени графини, ведь он избегал хороших манер, как воды.
