— Со мной, мадемуазель? — воскликнула я, страшно удивившись. — Я даже не подозревала, что такой процесс ведется, как же мне говорить о нем с теми, кому это известно?
— Это не совсем процесс, речь идет лишь о встрече со сведущими людьми; мы вам их покажем, и вы скажете свое мнение. Один из них придет завтра или, точнее, сегодня, это настоящий ученый.
— Мадемуазель, я не ученая женщина; избавьте меня…
— Это вас позабавит.
Я не настаивала, однако все это казалось мне в высшей степени странным, особенно то, что со мной искали знакомства, зная о моих отношениях с Пале-Роялем. Как правило, людей не допускали сюда лишь по одной этой причине. Мне не хотелось ломать голову над подобной загадкой, и я не стала ни о чем больше спрашивать, чтобы меня оставили в покое; в самом деле, мадемуазель Делоне увела своего старого Тифона, и мы с Ларнажем снова остались одни; по моему телу пробежала дрожь. Между тем мы ни о чем не говорили; наконец мой возлюбленный произнес таким тихим голосом, что я едва его слышала:
— Когда же, сударыня, когда же мы пойдем, как в Дампьере, любоваться этими милыми, этими горячо любимыми звездами, что так ласково нам светят? Ах! Не заставляйте меня томиться ожиданием, умоляю!
В самом деле, небо было усеяно звездами; в самом деле, праздничные огни уже гасли; в самом деле, гости, слегка пресытившиеся забавами и весельем, возвращались в дом группами, набродившись под сенью прекрасных деревьев. Я ничего не ответила, но посмотрела в сторону парка; Ларнаж понял и протянул мне руку; я машинально поднялась и последовала за ним.
Мы дошли до середины грабовой аллеи, не проронив ни звука. Я не знаю, каким образом моя рука оказалась в его руке и почему мы глядели друг на друга, а не на светила; вскоре Ларнаж обвил мой стан рукой, привлекая меня к себе, и я не думала сопротивляться. Я много повидала, многое испытала и многое поняла за свой долгий век; так вот, я заявляю, что мне не найти в моих воспоминаниях ничего равного этому невинному объятию и этому чистому чувству. То был миг истинного блаженства, сердечное исступление, над которым могут смеяться философы и которое превосходит все прочие неистовые чувства. Чтобы еще раз изведать нечто подобное, я бы, право, согласилась, начать жизнь заново, несмотря на скуку, которую она на меня всегда наводила.
Мы остались в парке одни и вернулись в дом позже всех; никто о нас не думал, никому не было до нас дела в этом узком кругу, где кипели тайные страсти: герцогиня Менская была во власти своего честолюбия и многочисленных замыслов, ее мужа обуревали напрасные сожаления и бесплодные желания, а остальные жаждали Бог весть чего — возможно, любви. Итак, мы были свободны, мы были счастливы, и, уверяю вас, это счастье отнюдь не обременяло моей совести: хотя я покраснела, вновь увидев Ларнажа за завтраком, виной тому была радость, а не стыд.
В благословенную пору Регентства никому из женщин моего возраста еще не приходилось краснеть за свои поступки.
Рассказывала ли я вам подробно о госпоже герцогине Менской? По правде сказать, не знаю. Уже не помню. Я спросила об этом у своей юной помощницы; она сказала, что я еще многое могу поведать о принцессе, но эта девочка хитра, и, возможно, она хочет заставить меня повторяться, чтобы люди не забывали, что мне уже восемьдесят лет.[4]
Госпожа герцогиня Менская, что бы там ни говорили, отнюдь не была ветреной женщиной. Конечно, у нее были любовники, вероятно два-три, но что это значит по сравнению с другими принцессами, особенно с теми, которые пришли ей на смену, в первую очередь с тремя ее племянницами Конде: мадемуазель де Санс, мадемуазель де Шароле и мадемуазель де Клермон? Я не стану рассказывать вам об их выходках, даже о тех, которые им справедливо приписывают: не люблю злословия и мне не пристало осуждать этих особ.
Мужчина, которого герцогиня Менская любила больше всех, это, следует признать, — кардинал де Полиньяк. Она посвятила ему свои последние годы и свои последние чувства, которые у нас, женщин, всегда бывает самыми сильными, ибо усугубляются всеми нашими сожалениями; с каждым днем, уносящим с собой очередную иллюзию, сила наших чувств возрастает. Мы любим то, с чем нам вскоре предстоит расстаться; последние цветы кажутся более яркими и душистыми, и мы с грустью смотрим, как их лепестки облетают один за другим. Я все это испытала и, право, не знаю, в чем тут дело, ибо давно осознала тщету всех земных привязанностей. Но все-таки приходится чем-то дорожить в этом мире!
