— Жалею? У меня на глазах трое амбалов пытались убить брата. Я не могла поступить иначе. Просто не могла. Меня воспитывали много лет так, что мы должны защищать друг друга, если надо жизнь отдать. Вернись я туда в прошлое, смогла бы поступить по-другому? Нет. Неизвестно, был бы он жив, если бы я тогда поступила иначе. Восемнадцать лет я жила с одними принципами, неужели здесь за пять я изменюсь?
Да и Крым наш сейчас местечко не из приятных. Когда менты приехали, я обрадовалась, думала, что бандики нас сейчас убьют на месте.
— А это другие бандики оказались, — усмехалась Юля.
— Да кто их разберет? Они же все «скованны одной цепью, связаны одной целью». И прокурор с адвокатом, и менты с бандитами. Все это до боли грустно и несправедливо. Сможем ли мы когда-то стать на ноги? Увидеть, как справедливость торжествует?
— Мы во Львове наслышаны о Крыме, о разборках и прочем. Неужели все это правда? — спрашивала Света.
— Ага.
— Стреляют? Убивают? Вымогают?
— Постоянно. И заметь не сидят, как мы, а разъезжают на крутых тачках и деньгами сорят. И если откровенно, то у них ты быстрей правды добьешься, чем у ментов. У них свои методы, но если уж надо кого-то наказать, то они помогут.
— Мне вот помогли уже, — встрепенулась Юля.
— Тебе просто не повезло. Говорят, что за них уже принялись.
— Это точно. Я тоже слышала такое.
— Все меняется. Посмотрим, что через десять-пятнадцать лет будет.
— Да. Меня вот посадили еще при союзе, — улыбнулась Юля. — Как теперь там жить, в новом государстве?
— Времена меняются, — соглашались все.
Я провела на касачке около двух месяцев. Моя жизнь здесь была размеренной и спокойной. Ее даже можно было бы назвать скучной, если бы не Тома, которая преследовала меня все то время, что я находилась с ней под одной крышей.
Она сидела за убийство с особой жестокостью, и что-то в ней было такое, что пугало окружающих. Ее боялись за статью, за злой взгляд, за надменность и самоуверенность. А еще за то, что она была высокой и сильной. Юля говорила, что такая в лагере не пропадет. Что изголодавшиеся бабы ее с руками и ногами оторвут. Будут ублажать и дарить подарки, лишь бы исполняла роль мужчины. Поначалу сама Тома, казалось, и не была «коблом» (так назывались подобные женщины), но смекнув, какие выгоды она получит из этого привилегированного положения, стала все больше проявлять себя в подобной роли. Она домогалась меня какое-то время. Не то чтобы открыто и откровенно, но делала мне авансы, брала под руку, обнимала за талию и склонялась ко мне слишком близко. Я старалась не подавать вида, что замечаю, но с каждым днем это было все сложней. Я уже мечтала выйти в лагерь или чтобы ее поскорей забрали, но апелляции, вопреки законодательству, рассматривались в какие-то невероятно растянутые сроки. Некоторые женщины находились здесь по полгода. Я себе просто не представляла, как смогу выдержать эти полгода с Томой. Кровати наши были рядом, и как только мы ложились спать ночью, она смотрела мне в глаза и рассказывала странные вещи. Так я узнала о том, что с ней случилось и за что ей дали двенадцать лет. Мало того, что она убила какого-то мужика, но делала это долго и жестоко. Все бы ничего, но она, похоже, вновь и вновь смаковала эти детали, рассказывая мне. Она говорила, что тот человек заслуживал всего этого, что он был негодяем и делал страшные вещи. Какие именно, она не рассказывала, но я не настаивала, мне хватало рассказов о ней самой. Этого человека и топили, и душили, и прыгали на его груди, чтобы переломать ребра и еще бог знает что.
Однажды я все-таки не выдержала и сказала, что не понимаю, как можно было так мучить кого-то и не понимаю зачем. Тома словно сошла с ума. Орала на меня, обзывала тупой сукой, обещала, что я еще поплачусь. В конце концов, она, конечно, успокоилась, но делать мне авансы прекратила. Она, похоже, всегда доводила все до конца, потому что с того дня она меня возненавидела. И как ранее она все время тщилась быть рядом со мной, теперь же она постоянно норовила меня поддеть, подколоть, подставить подножку, сказать гадость. Она открыто говорила про меня плохие вещи, собрав вокруг себя кучку прихлебателей. Я старалась не обращать внимания, потому что рассчитывала в скором времени либо уехать отсюда, либо выйти в лагерь. Отрядов там было много и скорее всего мне повезет, и я не попаду в отряд с Томой. К тому же крымские друзья уже ждали меня, и я рассчитывала на их поддержку.
Находиться с ней в одном помещении было невыносимо, слушать ее жестокие бредни во сто крат мучительней. Мне казалось, что она специально все это придумывает, чтобы поднять свой рейтинг. Очень странным оказалось то, что нашлись люди, которым нравилось ее общество. То ли они боялись ее и этот страх заставлял лебезить перед ней, то ли чувствовали ее силу как физическую, так и внутреннюю и хотели быть ближе к этой силе, как дикие животные. А возможно некоторые люди были все же такими же больными, как и Тамара, но не проявляли этого до недавнего времени, боясь раскрывать свои сущности.
