Этап прибыл до обеда, и мне приказано было как можно скорей собираться. Пожитков у меня не прибавилось, к тому же я отдала почти все вещи Свете. Так что готова была за пятнадцать минут. Проводить меня могли только до лестницы, я распрощалась со Светой и Юлей, обменялась адресами и обещала писать. Удержать меня на месте уже не мог никто. Моим проводником оказалась миловидная молодая женщина, которая теперь, когда я уезжала из стен их лагеря, говорила со мной как с равной. Так как обед на касачке мне уже был не положен, она отвела меня в столовую лагеря. Здесь все уже пообедали, поэтому столовая не успела меня смутить количеством людей. Зал был совершенно пуст.
Сама столовая меня удивила. Она напоминала обычную столовку из советских времен. Большое квадратное помещение, стол с подносами, окошко для выдачи еды. Над окошком висело меню. На обед был суп и кэша. Рядом с блюдом указывался вес, и, когда я подошла с подносом к окошку, женщина, налив тарелку супа, поставила ее на весы. Видимо глаз у нее был наметанный, потому что она удовлетворилась результатом. Таким же образом поступила и с кашей. Я получила свою порцию и направилась к столику. Здесь было много квадратных столиков на четыре персоны, застеленных клетчатыми клеенками. Очень мило. Хотя, наверное, когда столовая переполнена, все выглядит по-другому. Склонившись над тарелкой, я удивилась количеству еды. Очень жидкий суп, практически вода, и всего половина тарелки. Попробовав, я поняла, что есть его не смогу. Это было почти то же варево, что и на транзите — кабачковый суп. Отставив тарелку, съела несколько ложек пшеничной каши. На этом обед был закончен. Неудивительно, что женщины здесь такие истощенные. Таким количеством еды можно было накормить разве что трехлетнего ребенка.
Единственный плюс был в том, что в колонию можно было передавать любые продукты в любых количествах. Хоть закрытые консервы, хоть стеклянные банки, хоть мешок картошки. Так что видимо все кормление заключенных ложилось на плечи семей. Я слышала не раз сетования людей о том, что зэков в тюрьме кормит государство, а детей в школах нет. Но это далеко не так. Назвать кормежкой это варево, де еще и в таком скудном количестве просто язык не поворачивался. Возможно, денег выделялось намного больше, но куда они шли, я не знаю. Только точно знаю, что не на еду. К тому же женщины в колониях работали, шили рабочую одежду, форму, постельное белье. Колония продавала это, и я знаю, что она имела немало заказов от того же государства по смешным ценам. Своей работой заключенные себя сами и кормили.
Говорили, что все зависит от начальника колонии. В некоторых были очень хозяйственные товарищи: у них и огороды, и свои куры, и свиньи. Такие начальники умели договариваться с кем надо и производить то, что нужно потребителю. Когда они не клали в карман заработанное, а кормили заключенных, всем было хорошо. Как-то Дюймовочка прислала мне письмо, в котором рассказывала о своей жизни в Харькове. Она говорила, что еды было просто вдоволь. Ставили одну большую кастрюлю на стол, садились всем отрядом и накладывали себе, кто сколько хотел. И еда не была сродни нашему кабачковому супу, а хороший борщ и гречка с мясом. Видимо Днепродзержинску с начальником не повезло, раз допустил такой голод.
Когда я поела, меня повели в то помещение, где у меня осматривали и конфисковали вещи. Теперь мне вернули сумку, и я, прижимая к груди свои сокровища, ощущала себя счастливой. Переодеться не было возможности, но мои наряды были со мной, и от этого настроение улучшилось еще больше. Меня пугали воспоминания о транзитной тюрьме, и вернуться туда не было никакого желания, но тут уж ничего не попишешь. Неделя в кошмаре, а потом домой! Да, возвращение в СИЗО воспринималось возвращением домой. В родной город, в родные стены. Как я туда хотела, рвалась всей душой!
Забирали меня одну. Я ехала в гордом одиночестве, не считая охранников за людей. Они были чем-то вроде мебели, и я даже не пыталась говорить с ними. А они, в свою очередь, меня одну не принимали всерьез. Вид у меня был жалкий — кожа да кости. Мне не стали надевать наручники, и ничего не говорили, когда я прильнула к маленькому окошечку в двери машины. Мужчины равнодушно привалились спинами к машине и закурили. А я до сих пор не забуду того ощущения. Пусть я была в заточении, но ощущала свободу. Я покидала ненавистную колонию, которая должна была стать моим домом, но волей судьбы не стала.
Следующие минуты стали одним из самых приятных воспоминаний в жизни: я смотрела в окошко, как машина помчалась вперед, набирая скорость, оставляя колонию позади. Одновременно с картиной удаляющейся зоны ко мне вернулась надежда. Дожди давно закончились, грунтовая дорога была пыльной, и в скором времени колонию с ее забором и колючей проволокой стало не видно. И я надеялась, что больше никогда, никогда в своей жизни не увижу этих аккуратных белых корпусов и клумб с розами. Душа пела и ликовала. Мне повезло уехать отсюда, вернуться домой, вновь попытать счастья.
