Но уже через пару дней я сильно пожалел о том, что уехал из грязного, неблагоустроенного, но родного общежития. Бедность обстановки в съемной квартире была не из-за того, что хозяев ограбили, а из-за того, что все деньги квартиросдатчики пропивали, а взрослый двадцатилетний сын хозяйки был к тому же еще и наркоманом. Ночью мне не давали спать пьяные разговоры семьи и их друзей за стенкой. Были даже между сыном и отцом драки с использованием ножей. Утром по всей квартире стоял жуткий запах от перепоя, а на кухне красовались горы грязной посуды. Как-то утром дверь в спальню хозяев была открыта, и оттуда вышли две живые курицы, которых, оказывается, держали на балконе. Вскоре я узнал, что ранее хозяева квартиры жили в деревне, которая стояла на месте этого жилого микрорайона, и семья получила квартиру почти на том же самом месте, где раньше стоял их частный дом.
«Так вот откуда такая тяга к животноводству и подсобному хозяйству, – подумал я. – Какая же пропасть между этими грязными маргиналами, которым государство дало квартиры в одном из лучших районов Питера, в благоустроенном доме, и теми людьми, кто давно живет в этой северной столице, воспитан, вежлив, культурен, интеллигентен. А ведь и те, и другие по праву называются знаменитым и уважаемым на всю страну именем – ленинградцы».
Я давно уже любил старых, коренных питерцев за их душевность и доброту. Это очень хорошие люди. Тем более что многие из них пережили страшную блокаду в годы Великой Отечественной войны, потеряли от голода, холода, бомбежек и болезней всех своих близких, но не озлобились на мир и окружающих их людей, а, наоборот, стали добрее и великодушнее.
«И все-таки есть какая-то несправедливость в том, что я, здоровый, молодой и работящий человек, который хочет и может сделать много полезного для общества, живу в ужасных жилищных условиях, не имею квартиры и возможности в ближайшие 10 лет на нее заработать, – продолжал я думать о несовершенстве мира сего. – В то же время эти пьяницы и наркоманы получили от государства комфортное, почти элитное жилье в обмен на какой-нибудь сарай, гнивший в этом районе, ибо понятно, что свой дом в хорошем состоянии они держать в силу пьянства и лени не могли. Ладно, Слава, хорош углубляться в дебри несправедливости. Так и до топора Раскольникова можно дойти».
Однажды мне даже пришлось ночью из-за драки сына и отца между собой уйти ночевать к своему общаговскому другу Ивану Парминову, снимавшему также комнату в том районе.
Разговоры с хозяйкой о прекращении пьянок и о том, чтобы вернуть мне назад уплаченные деньги, ни к чему не приводили. В общем-то я поверил хозяйке, что мою предоплату за комнату они уже истратили, так как пили квартиросдатчики, не просыхая, четыре дня подряд. Пожив неделю в этой квартире, я плюнул на потерю остатка месячной оплаты комнаты и переехал обратно в общагу.
Чтобы качественно изменить свою жизнь и в перспективе купить квартиру, машину и начать думать о создании семьи, необходимо было зарабатывать намного больше, чем я тогда получал за работу тренером, руководителем спортивно-массового отдела и охранником. В связи с этим я постепенно сблизился с начинающим бизнесменом, снимавшим комнату на нашем этаже общежития, Юрием Григорчуком. Уроженец Львова, с Западной Украины, был толстым и высоким парнем, ростом под два метра, с широкими плечами, большим животом и толстым задом. Григорчук не был профессиональным спортсменом и никогда не учился в нашей Академии, но комендант общаги в ту пору сдавал комнаты всем желающим с улицы, переселяя студентов Академии на отдельные этажи и группируя учащихся по три человека в узкие комнаты, площадью не более 10 квадратных метров. Также вся приличная мебель: мягкие кровати, столы и стулья – у студентов конфисковывалась в пользу новых жильцов с улицы. При этом никто из студентов и аспирантов не хотел ссориться с Ноной Александровной – вредным комендантом общаги, так как считалось, что у нее есть протеже в руководстве вуза.
