Но в тот момент я уже и не могла пошевелиться: от страха мне вдруг сильно захотелось по-маленькому; казалось, если я хоть чуть-чуть пошевелюсь, то описаюсь прямо у всех на виду. Когда я немного пришла в себя и, слегка оглянувшись, посмотрела вниз, там уже собралась целая толпа. Все глазели на меня. Я подумала, что меня ждет такая взбучка, какой мне за всю мою жизнь переносить еще не приходилось. Я продолжала стоять неподвижно.
Откуда-то издалека донесся рев пожарной сирены. Мелькнула мысль, что если я сейчас сорвусь и упаду с пятого этажа, то снова окажусь в больнице, и тогда моя кошмарная жизнь в этой квартире закончится. Но когда я увидела, как пожарники разворачивают огромный кусок брезента и раздвигают длинную-предлинную составную лестницу, то испугалась, что они заставят меня прыгать. Я одним рывком перебралась через подоконник и снова оказалась в своей комнате, стараясь не обращать внимания на крики собравшихся во дворе людей.
Затем я закрыла окно и спряталась под кроватью.
Не прошло и нескольких секунд, как с лестницы донеслись вопли Старика: он ругался с пожарниками, консьержем и соседями. Все они тоже громко кричали, и я перепугалась еще больше.
Старик не позволил пожарникам зайти в нашу квартиру, потому что, видимо, не хотел, чтобы они увидели, как Надя и Брюно сидят под замком (да еще и висячим!) и у них в комнате стоит ведро с испражнениями.
— Это моя дочь. Она тронулась рассудком после всего того, что ей пришлось перенести по вине управления социального жилья. Оставьте ее в покое, я сам ею займусь.
И он действительно мною занялся!
Я не могу сказать, что Старик устроил самую ужасную в моей жизни взбучку, но тем не менее он привязал меня к кровати и стал бить ремнем по всему телу. Брюно был подвергнут точно такому же наказанию, а Наде пришлось простоять несколько часов на коленях на плоском металлическом шаблоне. Затем Старик забил окно досками и запер меня в комнате на ключ.
Он боялся, что пожарные напишут на него жалобу. Не знаю, сделали они это или нет, но Старик начал заявлять, что мы покинем «это мерзкое социальное жилье» и станем жить в деревне.
У него не оставалось выбора.
Мэром города Мо избрали социалиста, и Старик утратил в муниципалитете своих покровителей в лице членов партии «Объединение в поддержку республики».
Поэтому нас выселили.
Когда я впервые увидела этот дом в деревне Куломм, Старик его уже купил. Купил на мои деньги.
Ему удалось выхлопотать для меня пособие по инвалидности в размере 80 процентов от максимально возможного. Если бы я могла передвигаться только на инвалидном кресле, размер пособия вырос бы до 100 процентов. Именно к этому он и стремился. Однако я категорически отказывалась садиться в инвалидное кресло.
В те времена я обо всех его ухищрениях не знала. Старик просто давал мне подписывать какие-то документы, прочесть которые я не могла. У меня имелся банковский счет, и, чтобы пользоваться им, Старик оформил на себя доверенность. Поэтому он смог получить заем, выплаты по которому осуществлял из получаемого на мое имя ежемесячного пособия по инвалидности. Подобная ситуация формально превращала меня во владельца этого дома, однако я узнала об этом лишь более двух десятилетий спустя.
Дом представлял собой заброшенные фермерские строения, расположенные на небольшом участке земли на выезде из деревни, находящейся неподалеку от города Мо. Прямо за этим домом начинались поля.
Его жилую зону, состоящую из двух комнат, соединенных между собой при помощи приставной лестницы, занимала престарелая семейная пара — миниатюрные старичок и старушка. Все остальное — крытое гумно и хлев — уже превратилось в развалины, остались только стены и часть крыши. Повсюду валялись какие-то обломки. С другой стороны двора, заросшего травой и колючим кустарником, имелось что-то вроде большого сарая, в котором живший по соседству крестьянин хранил свой сельскохозяйственный инвентарь и старые заржавевшие механизмы. Ворота и задняя стена строения уже давно куда-то исчезли, и местные жители, отправляясь на охоту, обычно проходили сквозь этот сарай, за которым сразу же начинались поля.
— Это наш новый дом, — сказал Старик, показывая на эти угодья. — Он принадлежит только нам, и никто не сможет нам здесь докучать.
Старушка, однако, была не очень-то рада такому дому, потому что в нем было негде спать и не имелось кухни.
— Тут нет даже водопровода!
— А это, по-твоему, что такое?
Старик показал на виднеющийся в углу двора сильно позеленевший кран. Подойдя к нему, он резким движением повернул вентиль, и тот, отвалившись, остался у него в ладони. Из крана потекла, пузырясь, вода.
— Ерунда… За воду платим не мы!
Брюно, Надя и я не стали хихикать, потому что это могло нам дорого обойтись.
Я посмотрела на крапиву, выросшую выше моего роста, и подумала, что жить в таком месте вряд ли смогу. По сравнению с ним квартира в квартале социального жилья уже начинала казаться мне раем.
Старик показал на развалины:
