Выздоровев желудком и окрепнув нервами, директор уехал на борьбу за правду, а мы завершили свой путевочный срок и расстались. Но наша дружба выросла из тоненького стебелька в тонкое дерево, и мы стали созваниваться и путешествовать из Петербурга в Москву и обратно.
Правда, наши смешные ситуационные прозвища поменялись на невыразительное и не очень эстетичное, но кажущееся нам необыкновенно смешным и отражавшим гастрономические пристрастия — «Кура». Причем это прозвище относилось ко всем нам одинаково. Оно живо до сих пор, хотя с той поры проскакало несколько десятилетий, и сыновья наших дочерей уже придумали нам новые прозвища, в ногу со временем — жутковатые (теперь покруглевшую Лялю внук призывает: «Шарик! Ко мне!»).
Ляля, беззаветно преданная друзьям, тогда имела возможность доставать кое-что из заграничной одежды, что было очень ценно в то далекое и прекрасное время. Прекрасное потому, что всегда что-то хотелось купить, вернее, достать, была цель, были средства, и это было как
Ляля имела хлопотную жизнь, друзья молились на нее, и все были «при деле».
И вот однажды она купила мне потрясающий, из какой-то голливудской жизни комплект: воздушный пеньюар и ночную, лучше сказать вечернюю (как платье) сорочку. Хотя это слово грубо и не отражает всю красоту и изящество покроя изделия, в то время абсолютно не оправдывающего своего функционального назначения.
Это волшебное одеяние из голубого серебристо-сверкающего нейлона было узким, длинным до пола и отделано голубыми перьями. Я была в таком восторге от комплекта, что носить его казалось немыслимым. Я часто мерила его, он мне очень шел, демонстрировала подругам, вызывая разъедающую зависть, и надевала его только в самые важные жизненные моменты, чтобы запасть в сердце мужчины навсегда в этом великолепии.
Надо сказать, что таких жизненных моментов в моей счастливой жизни было немало. Я пронесла этот пеньюар через нескольких мужей, и не только. И, как ни странно, реакция на эту неземную красоту у мужчин была неодинаковой.
Мой первый молодой муж ушел из жизни очень рано, после автокатастрофы, и после шока вдовства в тридцать пять лет я не помню его реакцию на белье, хотя, наверное, наш студенческий брак с семнадцатилетним стажем не претерпел изменений с появлением этого гиперсексуального наряда, не привнесшего новизны в привычной суете ни в мою, ни в его жизнь.
Надо сказать, что я доставала это голубое сокровище из заветного целлофанового пакета крайне редко, только тогда, когда ощущала большой подъем духа. При муже было много забот по дому и с ребенком. Кроме того, он был очень ревнив. Помню, как на день рождения подарила ему электробритву, после чего он месяц терзал меня подозрениями и вопросами, где я взяла деньги. После этого я всю совместную жизнь дарила ему расчески и тому подобное. Так что кокетство в голубом могло кончиться большим скандалом.
К тому же идти спать я могла — да и старалась — попозже, чтобы, вытянув уставшее тело, не разбудить мужа, требующего подтверждения своих хозяйских прав еженощно. Голубой пеньюар мог спровоцировать нежелаемую активность. Как потом, десятилетия спустя, я жалела об этом…
После того как овдовела, подъемы духа периодически возникали, но не очень часто. А мой ритм новых всплесков серьезных привязанностей предусматривал три года.
Козырной пеньюар был непременным участником всех судьбоносных перемен.
Мой следующий после гибели мужа мужчина, намного моложе меня, не обратил ни малейшего внимания на демонстрацию модели. С ним эмоции были сильны и без этого. Он, кажется, любил меня. И ценности были иные. Хочу надеяться, в его памяти сохранился образ рыжей вдовы в голубом. Три года пролетели как три дня.
Очередной трехлетний период выпал на трудного мужа — телевизионную знаменитость, звезду по тем временам.
Этот красавец был родом из маленького провинциального городка на Урале, из простой семьи. Он был очень красив в молодости, и кто-то из заезжих могущественных звезд женского пола перетащил его в Москву на Центральное телевидение. Он был неглуп, известен лицом, но очень скромен в душе (внешне это проявлялось только при использовании увеличительного стекла) и абсолютный аскет в быту. Его девиз «Нам ничего не надо, у нас все есть!» относительно всех атрибутов жизни и жизненных благ я до сих пор вспоминаю с улыбкой, снисхождением, но и с уважением.
В период нашего жениховства («окучивания», как сейчас говорят) он уехал в свою провинцию навестить маму, маленькую сухую старушку, абсолютно необразованную, но с убежденной позицией поддержки политики советского правительства в отношении военных действий в Афганистане. Она настаивала на необходимости советского присутствия там. Иначе, заявляла она, американский президент Рейган «встанет на гору и будет смотреть с нее на нашу страну». При этом она прикладывала сухую ручонку ко лбу над глазами, как пограничник Карацупа. Это было уморительно до слез.
