А мама, конечно, всё знает. И она меня поймёт. Ведь она сказала мне вчера по телефону:
– Я дочитала “Овод”.
В памяти всплыли последние строки из этого гениального произведения Войнич:
“Счастливой мошкою летаю. Живу ли я, иль умираю.”
Да, до меня не сразу дошло что это был намёк, что мама мне сама подсказывает, как правильнее всего поступить в этой ситуации (мама, естественно, ни о чём таком и не думала, это была игра моего воображения, усиленного побочными эффектами лекарств).
Я зашёл в свою палату. До меня донесся ворчливый недоверчивый шёпот сидящих у входа в мою палату бабушек:
– Кво-о-та…, кво-о-та…
Видимо они слышали мой разговор с той женщиной, которая мне говорила про квоты на операции для онкобольных.
В палате было открыто окно. Слева от окна сидел на своей кровати Пётр с женой. Я понял, что это мой последний шанс. Пётр не станет препятствовать моему решению уйти. И неважно, куда я хочу уйти, в дверь или в окно. Это моё решение. Но на всякий случай я спросил:
– Пётр, скажи, если я полезу сейчас в это окно, ты не станешь меня останавливать?
Пётр внимательно посмотрел на меня и спокойно ответил:
– Я никого не останавливаю.
Я полез на окно, встал на подоконник и взглянул вниз. Внизу ничего красивого не было. Была неприглядная высохшая серая земля с разбросанными по ней такими же неприглядными серыми камнями. Я понял, что прыгнуть не смогу и медленно стал сползать вниз, скользя по раме. В этот момент мимо палаты (дверь была открыта! Надо же, какая ошибка! Или не ошибка?) проходила медсестра Света. Вопрос её меня удивил: – Что это вы там делаете?
Ох уж эти женщины, особенно такие красотки. Неужели не понятно, что я там делаю? Пётр вскочил с кровати, взял меня за руку. Сестра, поняв, что я там делал, подбежала и со словами “Слазьте, давайте слазьте!” помогла спуститься с небес на землю. Потом побежала жаловаться начальству, ох уж эти девчонки… На пороге возник в образе Мефистофеля наш лечащий врач Дмитрий Семёнович и громовым голосом объявил мне приговор:
– Всё! В перевязочную!
Я понимал, что ничего хорошего там меня не ждёт, но что я мог поделать? У меня шов ещё не был до конца закрыт, так как внутри оставался тампон (дренаж) для отвода наружу оставшихся выделений. Мне сказали лечь на стол. Дмитрий Семёнович объявил тем же громовым голосом:
– Удаляем дренаж и вызывайте псих-бригаду!
Я понял, что я натворил. Вместо того, чтобы облегчить участь своей жены и детей, я, наоборот, ещё больше всё усугубил. Теперь на мне будет ещё поставлен штамп психа. “Наш папа сошёл с ума”. Достойный итог жизни. Я произнес:
– Дмитрий Семёнович, не делайте этого, пожалуйста! Я больше не буду. Да я бы и не прыгнул…
Но Дмитрий Семёнович был неумолим – он вытащил из моей раны вкладыш, сказал, чтобы меня перевязали, и ушёл также внезапно, как и появился. Всё было сделано им так быстро и уверенно, будто он делал это каждый день по несколько раз – удалял вкладыши из ран и при этом, пока пациент беспомощно лежал перед ним, распятый на столе, отдавал своим громовым голосом распоряжение вызвать псих-бригаду.
– Спасибо, Дмитрий Семёнович…
Когда он удалился, я посмотрел на медсестру. Она, грустно улыбаясь, спросила:
– Зачем вы это сделали? Ведь завтра вам бы и так удалили дренаж.
Зачем я это сделал?
– Дурак, потому что, – ответил я. – Потому что, дурак…
Далее я сидел на своей кровати в ожидании псих-бригады. Надо же было так вляпаться! Я позвонил жене и сказал, что пытался выйти через окно, и теперь меня отправят в психбольницу. Нечего сказать, облегчил ей жизнь…
– Какой же я дурак! – думал я, покорно сидя на кровати.
Видимо, так думал не я один, так как над моим ухом раздался отчётливый шёпот Петра:
– Я бы на твоём месте сейчас встал и ушёл.
Почему мне не пришла в голову самому эта очевидная мысль – до сих пор не понимаю. Конечно же! Бежать! Тем более, мне демонстрировали, как это нужно делать, на протяжении трёх дней Пётр с Алексеем. Словно морально готовили меня к этому. Я взял телефон, железную кружку и двинулся к выходу. В коридоре было много народу, и никто на меня, идущего с кружкой в руках, якобы за водой, не обратил внимание. Действительно, вряд ли я шёл прыгать из окна с кружкой. В середине коридора я свернул на лестничную клетку, спустился на один пролёт, поставил кружку на подоконник, спустился на первый этаж, далее – приёмный покой и дверь наружу. Оказавшись на улице, я двинулся на выход с территории больницы и, только оказавшись за её пределами, начал верить в своё освобождение.
