– Не, не надо, – сказал, не веря, что это говорит он сам, детина.
Жена изумилась, даже испугалась: – Как это не надо?
– Не надо, здесь народ…
– Какой народ? – ещё более удивилась жена, враждебно оглядываясь вокруг. – Не поняла…
Зато понял я: для его жены во всём мире существовал только один человек – её муж. И она была готова разорвать любого, кто угрожал каким-либо образом её мужу. Весь остальной мир был для неё враждебным. Но, к счастью, с ней мне не спать… в одной палате. А её муж оправдывал мои надежды:
– Нельзя здесь. Будем ходить курить на улицу.
– Да ты же ещё до туалета не доходишь! Какая улица?!
– Ничего, на коляске меня возить будешь…
– Да-а-а, – думал я. – А ведь детина вроде, человеком оказался. Как же обманчиво бывает первое впечатление!
Действительно, несколько раз на день жена отвоевывала единственную на весь этаж коляску, сажала туда мужа, и они выезжали на улицу курить. Это занимало уйму времени, так как нужно ещё было уговорить персонал задействовать не предназначенный для таких целей служебный лифт, а других лифтов не было.
Представляю, что ему говорила про меня жена во время таких вояжей. Но почему-то уверен в том, что он как мог защищал меня.
Вообще, предвзятое отношение к незнакомым людям – это бич нашего общества. У нас в голове есть много стереотипов, и мы автоматически пытаемся незнакомых людей отнести к одному из них. А это может сильно усложнить выстраивание нормальных отношений с этими людьми.
На нашем этаже была отдельная палата, в которой лежали бывшие зеки. Они держались обособленно от остальных пациентов. Впрочем, никто и не рвался к общению с ними. Их сторонились, обходили, стараясь нечаянно не прикоснуться к ним. Они были как прокажённые. Общество разделило всех людей на зеков и не зеков. Также, как и на психов и не психов. Таких штампов много, но эти наиболее показательные.
Причём неважно, почему человек получил статус зека или психа. Но ведь ясно, что не все зеки осуждены справедливо, как и не все психи на самом деле являются таковыми. Жизнь – сложная штука. Обстоятельства бывают разные, и закон не может учесть все ситуации. Да и разобраться до конца в каждом конкретном случае просто не хватает возможностей. Ведь судьи в данном случае – не боги, а такие же люди, как и те, которых они судят. Если этот людской суд решает, что человек виновен, или, что он – псих (это решает врач – тоже не Бог), то это клеймо остаётся на человеке на всю его жизнь. Поломанную жизнь. Ведь по сути – это деление всех людей на “плохих” и “хороших”, и “хорошие” будут всю жизнь сторониться “плохих”, а “плохие”, в свою очередь, презирать “хороших”, “белых и пушистых”. И не без основания. Я на своей шкуре убедился, что, чем сильнее человек страдает, тем он более чувствителен к чужой боли. Ясно, что на долю зеков и психов выпадает в среднем больше страданий и испытаний, чем на долю нормальных людей. Так выходит, что именно зеки и психи больше способны на сострадание, чем мы, обычные люди? Я на тот момент относил себя, естественно, к нормальным. Так кто же тогда из нас человечнее – мы или они?
Эти вопросы возникли у меня, когда я увидел, как они ведут себя в этом враждебно настроенном по отношению к ним мире. Я увидел, как гордо выставляют они свои татуировки на всеобщее обозрение. Хотя до этого, да и сейчас, я считаю варварством уродовать своё тело. Хочешь рисовать – рисуй на бумаге, на одежде, но не на теле, которое само по себе прекрасно. Но у зеков нет больше ничего, кроме своего тела! Одежду и бумагу могут в любой момент забрать. Рисовать на стенах камеры? Завтра переведут в другую камеру. А тело всегда с тобой вплоть до самой твоей смерти. Поэтому и носят зеки на своём теле своё собственное представление о прекрасном. Для кого-то прекрасное – это просто чистый лист бумаги, а для кого-то нужно что-то большее. Это его внутренняя потребность – стремление к красоте, к совершенству. И это своего рода искусство. Причём искусство, исчезающее вместе с его творцом. В этом его уникальность, по сравнению с традиционным “вечным” искусством.
Эти мысли пришли мне несколько позже, когда я сам постоял немного на краю пропасти. Но в тот момент я также как и все нормальные люди старался держаться подальше от данной категории лиц. Не заходил в умывальную, если там находились они, старательно обходил их, боясь прикоснуться. И я чувствовал, что это им вовсе не льстило, а, наоборот, оскорбляло. Если бы я их задел, наступил нечаянно кому-то на ногу, это было бы для них намного приятнее, чем моя подчёркнутая аккуратность в обращении с ними. Это только усиливало их отчуждение от остального мира. И заставляло их, в свою очередь, ещё больше замыкаться в своём кругу и презирать весь отвергнувший их мир.
Вернувшись как-то в палату, я обнаружил в ней нового пациента. Это был пожилой худощавый мужчина лет 65, чем-то похожий на актёра Панкратова-Чёрного. Он смиренно лежал на койке, и я бодро приветствовал его, представившись: – Глеб.
– Алексей, – протянул с готовностью он мне руку.
Я спросил его, с каким диагнозом он здесь очутился.
