9 мая, в День Победы родные усаживают Анатолия в кресло за праздничный стол, и Валентина Семеновна помогает отпить ему из стаканчика капельку фронтовых… Навестил Анатолия с поздравлением в этот, святой для нас день Петр Иванович Санталов, фронтовик, художник госпиталя, работавший вместе с Анатолием Александровичем… Из госпиталя поздравить фронтовика, сотрудника госпиталя не удосужились…
Успокаиваюсь заверениями врачей 42-го отделения госпиталя о продолжении лечебных процедур для Анатолия и уезжаю в Германию. Работа германского Общества помощи ветеранам войны в России продолжается, от помощи которого отказался заместитель председателя правительства Свердловской области и одновременно начальник госпиталя С. Спектор.
Получаю информацию о том, что Анатолия уже усаживают в инвалидную коляску…
19 октября звонок Валентины Семеновны: утром Анатолий Александрович скончался… Не дождался после моего отъезда медицинской помощи из госпиталя. Пять месяцев ждал врача…
Оговорюсь: подобного в Челябинском госпитале ветеранов войны не было и быть не может. Коллективы медперсонала в госпиталях формируются руководством госпиталя, поэтому коллектив госпиталя в Екатеринбурге я обвинять не могу, не имею права, а вот начальство — ДА! Вспоминается такой случай. Семен Спектор в начале своей карьеры начальника на моих глазах сидел не один день возле обреченного на смерть ветерана, и я посоветовал Семену: «Поди, поспи…» На что Семен ответил:
— Я врач, и пока бьется сердце у человка, пусть даже перед неминуемой смертью, я должен быть рядом с ним до конца, пытаться облегчить неминуемую смерть…
После 25 лет работы у Семена проявились другие интересы и цели, а какие — говорить срашно и больно.
Необходимость организации хосписа в Екатеринбурге не дает мне покоя не один год, и на все попытки его создания я натыкаюсь на безразличие к этой проблеме властей, решения не находится. Начальник госпиталя Башков, казалось бы, кому как не ему заниматься этим, отвечает просто: «Не мое дело! Госпиталь лечит… и будьте здоровы».
Как-то я посмотрел отчет социального центра в Екатеринбурге помощи ветеранам и жертвам войны, тяжело больным, на дому, организованного Обществом помощи ветеранам войны в России, и узнал, что в тринадцати случаях помощь оказывалась в последние, предсмертные дни… Тяжело говорить сейчас о старых людях в России, материальные возможности большинства позволяют только оплатить квартиру и самое скромное питание — не до медикаментов. А что уж говорить о тех, кому надо облегчить дорогу к смерти, разве что надеждами на Бога: тот никому не отказывает в надеждах…
Таковы времена!
В память Анатолия Александровича я позволю себе привести небольшой, сокращенный отрывок из его книги «Неизвестные будни войны». Будни о тех, кто выжил в войне, и тех, кто в ней остался навсегда.
«…За годы войны я видел много убитых. После боя они оставались лежать на земле. Своих мы хоронили, об остальных не задумывались, считали, что их похоронят тоже свои.
Но вот однажды, выполнив задание, я в сумерках возвращался на свой наблюдательный пункт. Вечер был теплый, тихий. С особым удовольствием шагал по дороге, радуясь тому, что жив, что могу идти не сгибаясь, в полный рост, хотя при этом на душе было не совсем спокойно. За многие месяцы окопной жизни мы настолько привыкли или ползать по земле, или перебегать с места на место, согнувшись в три погибели, что в нормальном положении чувствовали себя неуютно. А тут, пожалуйста, — во весь рост!
Километрах в трех от передовой, у самой дороги, неожиданно возникли несколько странных сооружений. Они напоминали как бы маленькие домики без крыш. Еще вчера, когда я шел на задание, ничего такого здесь не было. Что же это? Я свернул к ним.
Подойдя ближе, увидел, что это не постройки, а что-то непонятное. Рядом копошились люди. Это солдаты рыли огромные, квадратные ямы.
— Ищешь кого? — раздался из ямы хрипловатый голос.
— Да нет, — заглядывая внутрь, ответил я. Там в темноте проглядывался силуэт солдата. — Что это у вас там?
— А ты подойти поближе, посмотри, — посоветовал солдат.
Резкий неприятный запах исходил с той стороны. Подойти близко было невозможно. Но даже издали, присмотревшись, увидел, из чего эти «постройки». Дрожь меня пробрала — это были убитые солдаты, сложенные, как дрова в поленницы.
Солдат вылез из ямы. Пожилой, давно не бритый, он устало сел на камень, достал из кармана кисет с табаком, в котором была завернута аккуратно сложенная газетка, скрюченными пальцами ловко свернул «козью ножку» и, набив ее табаком, тонкий конец сунул в рот. Потом такими же привычными движениями достал кресало, несколько раз чиркнул по камню. Шнур поймал искру, задымился. Солдат прикурил, затушил пальцами шнур и вместе с кисетом сунул обратно в карман.
— И что вы… их… туда… в ямы?
— А куда же еще? — удивился солдат, — на то мы и посланы. Днем собираем, ночью закапываем.
Солдат затянулся махорочным дымом и простуженным голосом продолжал:
