— Правда? — спросила Ада, с надеждой вглядываясь мне в глаза. — Поговоришь?
— Да, Ада Григорьевна. Правда.
— Тогда… тогда, может быть, прямо сейчас?
— Сейчас? — удивился я, непроизвольно оглядываясь на спальню, словно оттуда могла бы появиться притаившаяся до поры Элла.
— Ну, а чего тянуть? Она же живой человек, и ей очень плохо. Я ничего от тебя не жду после того, что случилось. Но просто… пусть она не думает, что ты её… презираешь… Ведь ты же не…
— Нет, конечно, что вы такое говорите…
— Ну, тогда поедем? Поедем? У меня машина перед домом, мне Яша дал. Поехали сейчас? А то завтра она уезжает на два месяца в Челябинск.
— В Челябинск? — удивился я. — Зачем?..
— Да, к тётке, она в доме отдыха работает. Чтобы… я не знаю, зачем… Просто, чтобы не быть здесь, чтобы реветь себе в подушку и гулять по берегу речки. Поехали к нам, Саша, пожалуйста…
Я согласился.
Ада открыла дверь ключом и шагнула через порог.
— Ну что, довольна? — тут же раздался ворчливый голос Кофмана. — Я тебе говорил не ходить к нему? Нет, я тебе говорил? А что ты думала, он тебе…
Кофман осёкся. Я вошёл в прихожую вслед за его женой, и он мгновенно замолчал. Выглядел Яков Михайлович не очень. Под глазами залегли мешки, волосы казались несвежими, рубашка помятой.
— Да ничего, — кивнул я ему. — Ничего, Яков Михайлович.
Он не ответил, только поджал губы, несколько раз кивнул по-стариковски, заложил руки в карманы и двинул в сторону своего кабинета.
Ада Григорьевна ничего не сказала, положила руку мне на спину и чуть подтолкнула в сторону комнаты своей дочери. Я подошёл к двери и постучал. Никто не ответил. Через некоторое время я постучал ещё раз и дверь распахнулась.
Увидев меня, Элла вздрогнула и отступила назад, а у меня сердце пропустило удар. Она выглядела совсем не так, как раньше. Не было самоуверенного взгляда, туши и помады, не было представительницы золотой молодёжи, родившейся с какой-то там ложкой во рту. Была обычная девчонка, грустная, осунувшаяся, но не плаксивая или капризная, а просто серьёзная и может быть чуточку повзрослевшая.
— Саша… — одними губами прошептала она, и я вдруг понял, что мучил её, тем, что не приходил, не разговаривал, не перезванивал.
Дело не в том, что я хотел её наказать или продемонстрировать обиду. Совсем нет. Просто я решил, что страница перевёрнута и ничего хорошего здесь не будет, нужно просто идти дальше. А сейчас вдруг увидел её и разволновался. И не потому, что почувствовал себя виноватым, а просто… Я только сейчас это понял… Просто я скучал…
Вон оно как бывает… Не мальчик ведь, чтобы розовые пузыри из носа пускать, а тоже вот расчувствовался. У неё в уголках глаз появились две слезинки, и моё сердце тут же размякло, поплыло, превращаясь в мармелад или джем… Твою мать. Приплыли.
— Прости меня… — шёпотом сказала она.
— Это ты меня прости, — ответил я и шагнул к ней навстречу, притянул к себе и крепко прижал.
Мы простояли так, ничего не говоря, молча обнимая друг друга несколько минут.
— Ты не злишься? — с надеждой спросила она, наконец, отлепляясь от меня.
— А ты?
— Злюсь, — просто ответила она. — Но не на тебя, а на себя, потому что…
Я не дал ей договорить и закрыл её рот поцелуем.
— Слушай, — кивнул я, через несколько минут, когда мы снова получили возможность соображать. — А что та квартира у Белорусского вокзала, помнишь, нам твой папа предлагал? Она ещё свободна?
— Да… — удивлённо ответила Элла и на лице её появилась робкая улыбка.
— Так, может, нам стоит попробовать?
Она ничего не сказала, только обняла меня, прижалась и заревела.
Перед уходом я заглянул к Кофману. Он выглядел напряжённым и пытливо всматривался в моё лицо.
— Спасибо, что зашёл, — сказал он.
— И вам за всё спасибо, Яков Михайлович.
— Прощаешься что ли?
Наверное, следовало сказать: «Нет, мы с Эллой решили переступить через этот этап, оставить его в прошлом и постараться построить жизнь вместе». Это, если бы мы с ним были в кинематографической мелодраме. Или, если бы я был Эллой, а он — Адой. Но, поскольку мы были двумя мужиками, я сказал иначе:
— Нет, нормально всё.
И он понял. Выдохнул, упал в кресло и тут же достал бутылку коньяка и два бокала.
— Давай.
Мы молча жахнули и кивнули друг другу.
— Я вот что хотел сказать, — начал я после молчания. — Вы директора «Елисеевского» хорошо знаете? Соколова Юрия Константиновича.
— Ну, не то чтобы очень хорошо, но знаю, — настороженно ответил он. — Нормальные отношения у нас, а что? Никакой информации о его деятельности у меня нет и втираться к нему в доверие я не…
— Нет-нет, речь о другом. Я вам скажу когда придёт время, и ему нужно будет исчезнуть. Иначе его возьмут и расстреляют.
Глаза Кофмана стали огромными и испуганными.
— Невозможно! Соколова? Нет, у него такие связи! Бред! Это просто невозможно!
