Табита любила весну. В тюрьме ей очень не хватало подснежников, нарциссов и крокусов. А вскоре должны были появиться тюльпаны и колокольчики, которых было особенно много в лесу около Окхэма. Табита скучала по птицам, что начинали вить гнезда, по вернувшимся с юга ласточкам.
Но даже в тюремной камере весна все же проявляла себя. В маленьком квадратном окошке все чаще голубело небо; дни становились длиннее. Из библиотеки она могла видеть цветущие деревья и молодую листву. И по ночам больше не нужно было натягивать на себя по две-три футболки, джемпер и теплые носки.
Но в «Кроу Грейндж» весна не означала надежду. Одна из заключенных, убившая своего жестокого тирана-мужа, повесилась; двадцатидвухлетняя девушка, которую обвиняли в контрабанде наркотиков, так глубоко изрезала себе вены, что оказалась на волосок от смерти. Даже старая Вера стала набрасываться на надзирателей; иногда она выходила в центральный холл и рвала в клочки свои драгоценные бумаги, а по ее морщинистому лицу текли слезы.
– Это хреново, – заметила Микаэла, когда Табита рассказала о последних событиях.
Гладкая кожа на ее лице потемнела.
– Но зато ты прекрасно выглядишь.
– Я-то в порядке, – отозвалась Микаэла. – И я сделала все, что ты просила.
– Ты была у Роба Кумбе?
– Да, была.
– И представилась ему журналистом?
– Естественно. Я на самом деле без понятия, как выглядят газетчики – они не похожи на меня, да и говорят по-другому.
– И что, он не поверил тебе?
– Ты не говорила мне, как у вас там хорошо!
Действительно, Табита никогда толком ничего не рассказывала своей сокамернице. Все те несколько недель, что они прожили вместе, прошли почти что в молчании.
– Ну, – заметила Табита, – пожалуй, действительно не рассказывала.
– А я, представляешь, просто сидела в машине и смотрела на все это.
Микаэла восторгалась, но взгляд и выражение ее лица оставались непроницаемыми.
– А потом я нашла твоего фермера на самой верхотуре. Куча машин и грязища!
– Нашла Роба?
– Не скажу, что он очень дружелюбный тип. Я взяла с собой ручку и блокнот и вышла из автомобиля. Ветер был такой, что меня едва не сдуло в море. Я постучалась в дверь, но ни одна собака не ответила. Потом смотрю – выходит из своего сарая. «Я журналист», – говорю. А он, мол, откуда? Сказала ему, что из «Экуайера».
Табита не привыкла к тому, что Микаэла способна изъясняться длинными связными предложениями.
– Ну, вроде все о’кей. Он не спросил у меня ни фамилию, ни удостоверение. Я сказала, что пишу репортаж об убийстве, и он послал меня на хер.
– Да, этот может. Уж извини.
– Да ерунда. Я на такое не обращаю внимания, – продолжала Микаэла. – Потом я сказала ему про угрозы в адрес Стюарта, а тот спросил меня, мол, от кого я это могла слышать. Ну, я говорю, что не могу раскрыть источник информации.
– И что?
– Тогда он велел убираться с его земли. И тут подъезжает его жена, паркуется и спрашивает, что происходит. Я повторяю ей, что я, мол, репортер и что приехала за материалом для статьи об убийстве. Она посмотрела на своего мужа так, словно он был во всем виноват, а потом ткнула в меня пальцем и заявила, что я нарушаю границы частной собственности.
– И ты уехала?
– Ну разумеется. Хотя дорогу перегородил самосвал, и пришлось проторчать там еще какое-то время, а эти двое всё смотрели на меня.
– Спасибо за попытку.
– А ты не хочешь спросить, куда я потом поехала?
– Куда? Домой?
– Нет, в твою деревню.
– В Окхэм?
– Я оставила машину у отеля и немного побродила вокруг. Потом зашла в ваш магазин и сказала хозяйке, что я репортер из «Экуайера». Та оказалась гораздо приятнее твоего фермера.
– Что есть, то есть.
– Она сказала мне, что вся деревня была в шоке.
Микаэла повела бровью.
– Затем та женщина добавила, что в тебе всегда чувствовалось что-то подозрительное. И еще она попросила, чтобы я не указывала ее имени.
– Вот как. Подозрительное.
– Кажется, она именно так выразилась. Скорее всего, она имела в виду хитрость.
– Ну все правильно! – сказала Табита, размышляя, какой лучше казаться – подозрительной или хитрой.
– Еще она сказала, что ты мало участвовала в жизни сельской общины. И вдобавок носила мужскую одежду – и это, как ни крути, сущая правда.
Микаэла вдруг широко улыбнулась, обнажив сломанный зуб.
– Кроме того, ты была не очень разговорчивой. Занималась ремонтом дома и ходила купаться в такую погоду, когда никто в здравом уме даже близко бы к воде не подошел. А еще мрачно ходила по деревне, закутавшись в какую-то черную хламиду.
– Понятно. Я им не нравилась.
– Ну, не знаю. Они там все дико переполошились из-за произошедшего. Я спросила ее, есть ли кто-нибудь, считающий тебя невиновной.
– И что?
– Она вздохнула и сказала, что расследование было проведено очень тщательно и, как это ни прискорбно, твоя вина не вызывает особых сомнений. Затем она сама спросила меня, знаю ли я, что было между тобой и тем мужчиной, которого ты убила. «Нет, – говорю я ей, – у меня только общая информация». Тогда она перегнулась через прилавок и сказала тихо так…
