Со стороны публики послышалось хихиканье. Табита попыталась разглядеть весельчака, но увидела лишь ряды лиц, которые смотрели на нее сверху вниз, стараясь получить более полное представление о происходящем.
Табита почувствовала, что сбилась с мысли. Она порылась в своих бумагах на столе, но это не помогло.
– То есть большая часть ваших показаний основывается на том, что говорил вам ваш муж?
– Но я просто отвечаю на вопросы, которые мне задают, – ответила Лора. – Насколько мне это удается.
– Но разве вы доверяли ему?
– Мисс Харди, я вас уже предупреждала! – воскликнула судья.
– Но вопрос относится к делу! Вы считали, что ваш муж не будет лгать вам или скрывать какие-нибудь важные вещи, о которых вы имели право знать?
Наступило продолжительное молчание. Где-то снова зажужжала муха. Стало отчетливо слышно, как Микаэла жует свою жвачку.
– Я была его женой, – наконец, вымолвила Лора.
– Я знаю, что вы верите в супружеский долг и все прочее. Но был ли ваш брак счастливым?
До Табиты смутно донесся голос судьи и возражения Брокбэнка, но она продолжала:
– Или же и с вами он тоже плохо обращался?
– Он был моим мужем, – сказала Лора, и по ее щеке покатилась одинокая крупная слеза.
– Я прошу у вас прощения, – сказала ей Табита. – Но сейчас на кону моя собственная жизнь.
– Больше никаких вопросов, – заявила судья Мандей.
– Мне кажется, что Стюарт вел себя по отношению к вам жестоко и мучил вас. Вы были несчастны. Думаю, многие хотели бы…
– Немедленно замолчите!
– Могу я задать еще вопрос?
– Разумеется, нет.
– Вы серьезно думаете, что это сделала я?
Микаэла снова дернула ее за одежду, делая знак молчать.
– Всем покинуть зал суда!
Лора посмотрела на Табиту в упор:
– А разве не вы?
– Вот уж это действительно было глупо, – мрачно сказала Микаэла.
– Что глупо?
– Спрашивать, думает ли она, что ты убила Стюарта.
– Наверное, ты права.
– Ты вообще о чем думала?
– Да сама не знаю.
– Обещай мне, что больше никогда не станешь задавать этот вопрос!
– Ладно.
– Нет, не ладно. Если ты хочешь, чтобы я оставалась с тобой, обещай.
– Обещаю.
Табита склонилась над унитазом, и ее вырвало. Наконец, в желудке ничего не осталось, и она чувствовала лишь тошноту. Закончив, Табита вымыла руки и сполоснула лицо, чувствуя себя изломанной, замученной и грязной.
Рядом стояла женщина-полицейский. Она все видела, но не проронила ни слова. Затем отвела Табиту к автозаку, который и доставил подследственную обратно в камеру.
На дворе стоял прекрасный июньский денек.
Увидев доктора Мэллона на свидетельском месте, Табита поняла, что не одна она испытывает нервное напряжение. Зрелище было поистине трогательным. Табита привыкла видеть доктора в спортивном костюме или в простой рубашке и куртке. Он всегда выглядел дружелюбным и демонстрировал то чувство уверенности, которое обычно свойственно представителям медицинского сословия, знающим человеческие секреты.
Но теперь на докторе был надет немного мешковатый костюм и скромный галстук; волосы его были зачесаны. И хотя он не был покрыт испариной, во всех его движениях сквозила скованность, отчего доктор выглядел другим человеком.
Доктор явился в суд, чтобы дать показания для стороны обвинения. Положив руку на Библию, он скорее торжественно заявил, а не поклялся, читая написанное в поданной ему карточке:
– Я торжественно, искренне и правдиво заявляю и утверждаю, что данные мной показания будут являться правдой, полной правдой и ничем, кроме правды!
Когда он брал карточку, Табита заметила, что его рука слегка дрожит. Мэллон посмотрел на Табиту и отвел взгляд.
Затем он снова воззрился на карточку, словно не понимая, что с ней теперь делать, пока судебный пристав не забрал ее.
Со своего места поднялся Саймон Брокбэнк и стал задавать вопросы. Тут Табита узнала о докторе много нового для себя. Учился он в Ноттингеме, потом получил дополнительное образование в области социальной медицины и год проработал в больнице в сельской местности в Южной Африке.
Табита взглянула на присяжных. Те, как обычно, выглядели скучающими, но, несомненно, должны были впечатлиться заслугами доктора. Ведь перед ними стоял не просто медик, а врач, который целый год лечил бедняков в Африке.
– Вы можете назвать себя другом мисс Харди? – поинтересовался Брокбэнк.
– Скорее, знакомым, – помялся Мэллон. – Мы иногда виделись с нею на деревенской улице – я занимался бегом, а мисс Харди возвращалась после купания.
– Как бы вы могли описать ее обычное поведение во время таких встреч?
– Возражаю! – закричала со своего места Табита.
– Будьте любезны потише, – сказала судья Мандей. – Прошу вас, доктор, продолжайте.
Восклицание Табиты, вероятно, сбило его с толку, и вопрос пришлось повторить.
– Ну, я бы сказал, что она выглядела угрюмой или взволнованной.
– Нельзя ли уточнить?
Мэллон на мгновение задумался.
– Она жила в Окхэме всего несколько недель, – сказал он. – Мы просто кивали друг другу, как это принято между соседями. Но у нас как-то состоялся разговор, и я спросил подсудимую, почему она решила вернуться. Она ответила мне, что у нее есть, мол, одно незаконченное дело.
