– Я свободна!
Вдова академика Спадникова практически во всем придерживалась взглядов великого супруга. Единственным известным Шульцову расхождением было Восьмое марта. Артемий Валерианович полагал, что любимым женщинам цветы дарят постоянно, а нелюбимым – в том же режиме, что и мужчинам, то есть на день рождения и в ознаменование профессиональных успехов. Изголодавшаяся в своей школе по рыцарству «Надежда Константиновна» считала иначе и за день, в который сильный пол официально расточает слабому комплименты и цветы, стояла горой. На пятом году семейной жизни Спадников сдался, и так начались «мартовские феминиды», когда квартиру академика заполоняли его коллеги с цветами и презентами. После ухода Артемия Валериановича с директорского поста число визитеров уменьшилось, но самые преданные по-прежнему являлись с поздравлениями. Шульцов был из их числа.
Идти к Спадниковым можно было как от Чернышевской, так и от Восстания. Обычно Олег Евгеньевич предпочитал второй вариант, но на сей раз привычке изменил. Выбрав из всего цветочного обилия традиционные тюльпаны, историк двинулся в сторону вновь обретшей дореволюционное имя Кирочной, очередной раз силясь постичь логику властей, стерших с городской карты имена Салтыкова-Щедрина, Гоголя и Пржевальского, но не тронувших Марата, Робеспьера, Маяковского, Радищева…
Борьбу с Салтыковым-Щедриным и Гоголем еще можно было объяснить стремительной актуализацией «Истории одного города» и «Ревизора», но чем обидел чиновников первооткрыватель лошади, Шульцов не представлял.
На углу Восстания и Жуковского задумавшегося консультанта облаяли. Исходившая на визг черная собачонка жалась к ногам старухи в каракулевом, отороченном порыжевшими песцами манто, и Шульцов понял, что именно этой встречи он подспудно и ждал. Олег Евгеньевич замер, глядя на словно бы вышедшую из фантазий Достоевского и Крестовского женщину. Хозяйка шавки тоже остановилась, и привыкший иметь дело с древностями ученый сразу понял, что в молодости она была неимоверно хороша. Такой могла быть Медея…
Конец оцепенению положил свадебный лимузин, разразившийся вроде бы запрещенным звуковым сигналом. Старуха взяла не прекращавшую голосить пустолайку на руки и поплыла в направлении Греческой площади, почти подметая тротуар своим каракулем. Олег Евгеньевич набрал Колокольку.
– Только что видел старуху с собачонкой, – отрапортовал он. – Настоящая пиковая дама.
– Тебе повезло, – объявила трубка, – мы с Натальей видели какую-то буфетчицу в отставке.
– Ты хорошо помнишь?
– Отлично. А что?
– То, что я иду от Восстания. Оля, я не Наталья, но этой я просто испугался…
– Я бы тоже испугалась… Пушкин вообще страшно пишет. Я могу считать себя поздравленной?
– Смешная традиция, но если вдуматься, женский день не глупее дня рождения бога или взятия Эрмитажа. Ты не в претензии, что я пригласил тебя к себе? В демократичных кафе сегодня не протолкнуться, а платить за бокал, как за две бутылки, я не готов.
Саша блаженно улыбнулась. С того мгновения, когда, сходя с эскалатора, девушка увидела Дени, она улыбалась, не переставая.
Вдвоем они перешагивали через лужи, ужасались чудовищным зверошарикам у зоопарка, покупали в «Дикси» продукты, раскладывали по пакетам, несли покупки к Дени. Потом хозяин открывал консервы и вино, а Саша сервировала стол, и никто не учил ее, как расставлять стаканы.
– Я полностью на тебя полагаюсь, – сказал Денис, – только не возьми ненароком чужую посуду. Соседи у меня – люди неплохие, но отнюдь не коммунисты.
Саша засмеялась и пообещала не брать. Она не представляла, что Денис Анатольевич живет в коммуналке, она вообще не думала, где и как он живет, как не думала о санузле Пушкина и бриолине Рэтта Батлера. Зато теперь безалаберная, забитая всякой всячиной комната стремительно становилась домом. Девушке уже хотелось протереть забрызганное чем-то зеркало и выкинуть засохший цветок и банки от растворимого кофе.
– Начинаем с шампанского? – весело полюбопытствовал хозяин. – Или с вина, раз уж оно столовое, а шампанское сбережем для ананасов?
– Мне все равно.
– Извольте выбрать, мэ-эм. Сегодня ваш день…
– Тогда с шампанского.
Хлопок пробки, улетевшей к и так лишенной одного плафона люстре, совпал со звонком не выключенного по глупости мобильника. «Турецкий марш». Мама.
– Вам звонят. – Дени из лучших побуждений подал телефон, оставалось ответить.
– Да?
– Когда ты будешь дома?
– Не знаю. Поздно… Я позвоню.
– Не увиливай.
– Я еще не знаю.
– Ты где?
– Недалеко от «Горьковской», – почти не соврала Саша, и это было ошибкой.
– Через час чтоб была дома. Гости собрались, пан Брячеслав беспокоится.
– Мама, я не приеду. У меня… дела.
– Восьмого марта? Ты ведешь себя неприлично. Брячеслав Виленович…
– Панна Александра. – Голос в трубке показался непередаваемо противным. – Где же вы? Я мечтаю припасть к вашим ножкам…
– Брячеслав Виленович, я… я сейчас не могу.
– Значит, наш маленький заговор приносит плоды? Я счастлив, но сейчас вы должны вернуться. Ваши родные имеют на вас больше прав, чем… хи-хи-хи… Нева, пусть она и готова покинуть брега. Я выхожу вам навстречу.
