– Да. В биографиях никаких тайн: родились, росли, учились, работали, вышли на пенсию. Две замужем никогда не были, по крайней мере де-юре, третья – вдова; родственников не имеется ни у одной. С нынешними соседями здороваются, не более того.
– Было бы интересно узнать, как жили, именно жили, те, кто «подселялся» к… квартирообразующим старухам в эту коммуналку до переезда?
– Несомненно, но прошло слишком много времени. Еще что-нибудь придумаете?
– У вас есть фотографии?
– Только из паспортного стола. Смотрите.
Три старых лица, три застывших стандартных выражения, светлая кружевная блузка, пестрое платьице с круглым декольте, что-то черное с высоким воротником, украшенным брошью…
– Узнаете?
– Только одну. – Шульцов указал на даму с брошью. – Она действительно армянка?
– Розова Нарина Петровна. В Советском Союзе числилась русской.
– Я тоже, – невольно улыбнулся Шульцов, – правда, мой отец перестал писаться немцем в Блокаду. Ему было шесть, и его мнения никто не спросил… Аркадий Филиппович, к старухам нужно присмотреться, и почему бы мне, как наследнику Спадниковой, туда не наведаться?
– Это проще всего сделать врачу. Или вместе с врачом.
– Одна ты никуда не пойдешь, – как мог непререкаемо заявил Шульцов. – И чтобы никаких фортелей.
– Ты теперь у нас полковник? – поддела Ольга. – Или цельный генерал?
Они ругались с того самого момента, когда историк узнал, что Комарова, вступив в сговор с участковым врачом, полицией и Саврасовым, собралась к старухам. То, что подруга будет не одна, Олега Евгеньевича не успокаивало – он боялся сосулек, шавок, змей и прочих кирпичей.
– Ну какой от тебя толк? – с ходу унизила человеческое, мужское и научное достоинство Олька. – Ты что, змею на лету остановишь, в горящую кухню войдешь? В поликлинике говорят, все бабки честно лечатся, причем у одной дела, похоже, плохи. Участковая врачиха по собственному почину обещала ей консультацию эндокринолога, так что ко мне не подкопаться, а ты кем будешь?
– Кавалером, которому не нравится, когда его дама шляется в одиночку по чужим парадным.
– Ну и выражения у тебя, – хмыкнула, уже сдаваясь, Колоколька. – А еще интеллигент.
Экспедицию в логово назначили на три – утром участковый врач была на приеме. По пути к метро дорогу Шульцову перешел все тот же тщательно охраняемый поп; видимо, он обитал где-то поблизости. Примета была дурной, но историк с уважением относился только к античным суевериям, к тому же он вышел из графика: Соня, убегая, забыла про кошачьи лотки, о чем Фатима и сообщила уже надевавшему ботинки холопу. Пришлось задержаться, а с Ольки сталось бы улизнуть к старухам, не дожидаясь подкреплений.
Он успел, но лишь потому, что опоздала местная врачиха.
– Знакомьтесь! – велела Комарова. – Ирина Юрьевна Ким. Олег Евгеньевич… Мой друг.
В глазах врачихи мелькнуло нечто заговорщицкое, так что, по крайней мере, одну тетку они обманули с ходу. Хитрая Комарова, усугубляя впечатление, взяла «ухажера» под руку. На дело она отправилась без косметики, в специально купленной дешевой куртке и старых ботинках; это было непривычно и казалось неправильным.
– Где Геннадий? – спросил Шульцов.
– Будет в машине напротив арки.
Хмурый длинный двор с лужами, треснувшим автомобильным зеркалом на выезде и длинным слепым отнорком ничем не поразил. Первый сюрприз преподнесла парадная, декорированная орнаментом, явно позаимствованным в керченском некрополе и живо напомнившем о том, что до защиты остается меньше трех месяцев и пора не просто шевелиться – бегать.
Дверь с цифрой «23» зловещей не казалась. Много повидавшая на своем веку, она умудренно смотрела на юную железную визави, подмигивая тремя живыми звонками. Еще четыре, с обрезанными проводами, были замазаны красно-коричневой масляной краской. Врачиха дважды нажала кнопку под фамилией «Хандова», раздался визгливый лай, и Шульцову захотелось опрометью кинуться прочь по пологой мраморной лестнице.
– Кто там? – с подозрением спросил тонюсенький голосок.
– Нинель Антоновна, это я, Ирина Юрьевна.
– А?
– Тяв-тяв-тяв!!!
– И-ри-на Юрь-ев-на, ваш доктор.
– Тяв-гав… Гав!
– Ой, Иринушка Юрьевна! – умиленно пискнуло в квартире, и тут же что-то стукнуло о дверь, заскрежетал поворачиваемый замок, звякнула цепочка. – Сейчас-сейчас!
Длиннющий коридор в лучших коммунальных традициях был освещен единственной лампочкой, пахло лекарствами, пряностями и чем-то горелым. Тускло блестели банки, загромождавшие полки меж двух сцепленных циклопическими крючьями дверей. Под лампой сидел рыжий персидский кот – он походил на пуховый шар, в который вставили брюзгливую круглую рожицу. За котом виднелось старинное, с наплывами на зеркале, трюмо, заваленное грудой самых разнообразных вещей, от зонтов до высохшего цветка в горшке. Подступы к трюмо блокировали какие-то коробки, из-за которых неумолчно тявкало.
– Нинель Антоновна! – прокричала Ким, перекрывая настырный лай. – Я обещала Клавдии Никаноровне эндокринолога…
