Был и еще один смущающий момент. До сих пор опыт пристрастных бесед в Новой Республике не включал ни одного допрашиваемого, который имел бы чувствительность к Силе. Потому никто не решился бы сказать, чем все обернется. Диггон и сопровождающие его лица в обязательном порядке имели при себе бластерные пистолеты; им разрешалось (хотя и не приветствовалось) открыть огонь в случае непредвиденных обстоятельств. Кроме того, с пленником строжайше запрещалось беседовать в одиночку — по причине, которая была ясна каждому и не подлежала обсуждению.
Майор ручался, что, пока правительству Республики будет угодно, жизни и здоровью Рена не нанесут существенного вреда.
… Спустя два дня после их короткой беседы с Диггоном Лею пробудило перед рассветом болезненное ощущение мышечного спазма. Женщина дышала глубоко, словно боролась за каждый вздох с чем-то неведомым, внезапно поселившимся в ее грудной клетке.
Бен!
Она сразу поняла, что происходит. Все складывалось одно к одному.
Старательно подавляя в себе гневную дрожь, генерал села на постели и какое-то время сохраняла неподвижность, напряженно прислушиваясь к своим — и к его — ощущениям, которые все отчетливее напоминали ей то, что она пережила еще девчонкой на «Звезде Смерти».
Мягкие ремни оплетают запястья и щиколотки. Пленник рефлекторно напрягает мышцы, проверяя путы на прочность.
— Поверьте, магистр, я не получаю удовольствия, причиняя вам страдания, — уверяет Диггон. — Если вы согласитесь сотрудничать…
Майор сидит напротив кресла для допросов на корточках — поза, как нельзя более располагающая, заявляющая о претензии на доверие. На его лице выражение искреннего дружелюбия.
Неуместная любезность палача вызывает прилив гнева в душе узника.
— Вы в самом деле так глупы, майор, что полагаете, словно я могу испугаться обыкновенной физической боли?
Он предпочел бы вовсе хранить молчание — горделивая немота наилучшим образом отвечает его внутреннему складу. И все же, Кайло, как никто иной, знает, что натуженное безмолвие во время пытки подобно ветхой плотине, которую рано или поздно сорвет мощнейшим потоком эмоций, и тогда удержаться, чтобы не выдать важной информации, будет в разы труднее. На допросах те, кто говорят без продыху, лишь бы не о том, чего от них ждут, имеют преимущество перед показательными молчунами.
Кто-то из бригады врачей, стоящей рядом, берет шприц — миниатюрный, с каплей некой зеленой, вязкой жидкости — и вставляет иглу в катетер на руке допрашиваемого.
Лея молча стискивает зубы, предчувствуя новую волну боли.
И правда, вскоре та — тупая и ноющая — разливается по телу горячим потоком; мышцы опять сводит судорогой. Резко согнувшись, Лея непроизвольно закрывает ладонью грудь слева — там, где находится сердце. Ее глаза наполняют слезы.
Кисти рук пленника дергаются и, насколько позволяют путы, отходят от подлокотников кресла.
Диггон не сводит со своей жертвы выжидательного взгляда.
— Боль не пугает лишь безумцев.
— Боль — это хищный зверь, который может уничтожить любого. Но всегда остается возможность обуздать хищника, превратить его в своего союзника.
Лея до крови прикусывает губу.
Голос Бена внезапно умолкает, захлебнувшись в леденящем ужасе, когда юноша угадывает присутствие матери. И Лея готова поклясться, что в эту секунду в его мыслях мимолетно проскальзывает образ еще одной — молодой женщины. Они обе подсознательно связаны с ним по воле Силы. Вселенский поток может донести до них его мучения, его унижение и беспомощность, наконец, его страх в преддверии неизбежного — чувство, которое он уж точно предпочел бы спрятать ото всех.
Нет! Ни к чему им знать, что с ним происходит. В этом есть что-то стыдное и неправильное. Трудно судить, кого он в теперь жалеет больше — себя или их, однако Лея отчетливо слышит обращенное к ней, сварливое и почти ревностное:
«Убирайтесь из моей головы!»
В отчаянии он резко закрывается от нее, словно от врага. Натужно выталкивает ее прочь и судорожно захлопывает свое сознание. Как подросток, возмущенный тем, что мама посмела войти без стука к нему в комнату.
Лея приподняла веки. С нее градом катился пот.
Вокруг царила все та же предрассветная полутьма. В окно сыпал холодное могильное сияние бледнеющий небесный диск — Корусант, отражая свет звезды, подобно зерцалу, направлял ее лучи на поверхность спутника.
Но уже через секунду вдруг стало светло. В комнате зажглось автоматическое освещение, которое срабатывает, если кто-то переступит порог — до недавнего времени Лея жила одна, и так ей было удобно; так она привыкла.
Ей на плечо легла теплота и тяжесть знакомой мужской руки. Притянув к себе сестру, Люк с беспокойством выговорил:
— Ты кричала…
Органа недоуменно нахмурилась. Странно, все это время она напрочь не слышала ни звука собственного голоса.
