«У меня никогда не было более многообещающего ученика, чем ты, мой мальчик». Он и прежде-то понимал в глубине души, что эти речи, эта сладкая похвала со стороны учителя носят в большей степени ритуальный характер, что они — это как бы задаток; славословия тому, кем он может и обязан стать, однако кем в действительности еще не является. И потому, быть может — хотя больше в силу понимания, что он еще не заслужил этой похвалы, поскольку Свет, в невосприимчивости к которому он клятвенно заверял Верховного, на самом деле имел над ним такую власть, что учитель отчетливо видел досадный этот изъян — он не воспринимал слова Сноука с полноценной гордостью; и не предаваться пагубному тщеславию было в этом смысле даже очень легко.
Но сейчас, лоб в лоб столкнувшись с тем, о чем прежде лишь сумрачно догадывался — с тем, о чем ему прямым текстом сказал отец в час своей гибели: «Сноук использует тебя. Ради твоей Силы, ради твоих способностей. Получив с тебя все, что возможно, он тебя уничтожит», — Бен был растерян, подавлен и зол не то на себя, не то на Верховного лидера, не то на Диггона, открывшего ему глаза.
Подумать только! Ведь он сам поведал Верховному о Силе, бушующей в этой девице. Вот только тогда, поначалу, ни Хакс, ни сам учитель не стали его слушать. Один высмеял его, вообразив, кажется, примерно то же самое, что теперь и Диггон — что его интерес к этой девушке является обычным интересом мужчины к женщине. Другой вовсе начал обвинять его в слабости и в ненужном сочувствии к пленнице, хотя, кажется, за его упреками, чуть глубже, нежели в случае с Хаксом, скрывались те же примитивные подозрения.
И вот, поглядите, как переменилось их мнение теперь!
Кайло вновь и вновь бил и крушил все кругом, не замечая боли в руках. Горечь обиды убивала его разум, побуждая учинять разруху.
Не потому ли Верховный лидер не позволил ученику прикончить собственную матушку, что в этом случае некому было бы картинно плакать и убиваться по казненному преступнику? Зато пока Лея Органа жива, остается вероятность конфликта между правительством Республики и командованием Сопротивления; вероятность, которая ощутимо возрастет, если канцлер позволит расстрелять сына генерала.
Выходит, учитель уже не мыслит получить с него какой-либо иной выгоды, кроме той, что принесет его смерть? Подобное предположение казалось еще более прискорбным, если вспомнить, что на роковое жертвоприношение, послужившее началом всех его несчастий, магистр ордена Рен решился по велению Сноука, пусть не прямо прозвучавшего, но очевидно определенного.
Рассуждая таким образом, недолго предположить и то, что это сам Верховный лидер открыл канцлеру правду о присутствии Кайло Рена на Эспирионе. Вряд ли, впрочем, он сделал это напрямую. Скорее уж, через кого-то другого — кого-то, кому и Диггон, и сам глава Республики более-менее доверяют. От этого, однако, ему, преданному ученику, нисколько не легче, поскольку данное обстоятельство не умаляет предательства, совершенное, так или иначе, по воле Сноука. А уж кто стал вершителем его воли — дело десятое.
Или он все же ошибается? Возможно, испытание, «чистка стада» — как раз то, что происходит с ним сейчас? Может, учителю угодно знать, не предаст ли его «самый многообещающий ученик» перед угрозой смерти.
О Сила! Как же все отвратительно запуталось…
Когда ярость окончательно выпила его силы и опустошила душу, оставив после себя лишь безнадежную усталость и прожженную в сердце дыру, Кайло, хрипло и часто дыша, уперся стертыми в кровь ладонями ближайшую в стену, припал к ней лбом и стиснул зубы, чтобы подавить рвущиеся наружу рыдания.
«Туда и дорога, Бен Соло…»
Диггон наблюдал истерику молча, решив не звать ни охрану, ни медиков. Конечно, он был поражен эффектом, который возымели его слова, являвшиеся не более, чем провокацией, самой банальной и очевидной. То же самое ему уже приходилось говорить другим заключенным, убеждая тех пойти на сотрудничество с властями; иной раз кто-нибудь из них даже соглашался. Но никогда прежде никто не реагировал так бурно, как этот парень.
Признаться, это выглядело жутковато. Так что майор, наблюдая происходящее, испытывал то же смятение, что и окружающие на «Финализаторе», вынужденные быть свидетелями вопиющей несдержанности Рена, когда казалось, словно искры летят не только от его дьявольского светового меча, но и от него самого. Диггон инстинктивно вжался в стену и боялся даже вздохнуть, чтобы ненароком не обратить бешенство этого больного мальчишки на себя.
Но в то же время на дне его души притаилось ликование. Диггон чувствовал, что добился желаемого, и даже с лихвой. Ему удалось разжечь пламя, осталось только подождать, пока оно утихнет немного, примирившись с обстоятельствами — и можно свободно ковать железо.
Когда, наконец, Рен застыл у стены, разведчик подошел к нему и, промедлив немного из робости, все-таки решился положить руку на широкое, молодецкое, напряженно дрожащее его плечо.
