— Никогда больше не смей говорить или думать о себе такие отвратительные вещи! — почти выкрикнул он. И, помолчав, добавил: — Ты — моя гордость, Бен.
— И ваша главная головная боль, — глухо прибавил падаван.
— Да, но это ничего не значит, — Люк попытался придать своему голосу как можно больше теплоты. — Я люблю тебя, малыш. Твои родители любят тебя, что бы ты там себе ни думал. А это самое важное.
Бен ничего не ответил, про себя подумав: «Любовь не сделает меня нормальным». Простым и открытым, как другие. Светлым, веселым ребенком, от которого не отказались бы мать с отцом, и который сумел бы вырасти в любимого всеми, доброго, честного человека. Такого же, как сам магистр Скайуокер.
— Вы же видите, что я другой, не такой, как все. Я не могу себя контролировать. Все чаще совершаю поступки, о которых прежде даже не подумал бы.
— Вот что, — Люк подсел к нему поближе. — Запомни, малыш, ты гораздо лучше, чем другие ученики в храме. Если кто-нибудь из них решит покинуть Явин, позабыть о судьбе джедая, я не стану препятствовать этому. Но с тебя ни за что не слезу. С тобой все мои надежды, Бен. В тебе будущее нашей семьи и будущее ордена. Поверь, ты научишься самоконтролю, это не так уж и трудно…
— Это вам не трудно! — вскричал Бен с неожиданно сильным протестом. — А я… во мне как будто существуют одновременно два разных человека. Одного из них я презираю, другого — боюсь.
— Страх ведет на Темную сторону, — напомнил магистр.
— Так скажите это и себе тоже. Разве страх перед Тьмой не является одним из ее путей?
Он привычно огрызался, не представляя, как набраться смелости, чтобы рассказать учителю о том главном, что его волнует на самом деле.
Прочие люди считают естественным неприкосновенность собственной личности с ее мыслями, пристрастиями, вкусами. Он же с детских лет привык к тому, что внутренне принадлежит не только самому себе. Этот голос, звучащий в его голове… эти сны, которые сводят его с ума. Один и тот же кошмар, повторяющийся время от времени с тех пор, как Бену исполнилось восемь лет: человек, сгорающий заживо на берегу огненного потока. Ловя и впитывая его крики, расслабленное сознание ребенка содрогается от ужаса. Бен то порывается броситься на помощь несчастному, то ощущает себя на его месте, неестественно дрожа и корчась от невыносимой боли.
Иногда он видел совсем уж причудливые вещи: как будто человек этот горит дотла, умирая у него на глазах; видел, как кожа, трескаясь и слезая под воздействием огня, обнажает ткани и мышцы, а те, сгорая, обнажают кости — и так, пока от страдальца не остается один пепел. Но затем пепел начинает вздыматься, складываясь в темную, зловещую фигуру — и в этой-то фигуре, каким-то образом поправшей смерть и сделавшейся воплощением смерти, Бен, к собственному смятению, и узнавал себя.
Все это порядком мучило его. Но хуже было то, что Бен не мог поделиться своими кошмарами с магистром, спросить его совета — ведь в этом случае ему придется рассказать и про голос, который сопровождает его с детства. А о нем, об этом голосе, никто не должен знать; уж это Бен усвоил отчетливо.
Не замечая ничего вокруг, юноша стиснул в руке под столом что-то твердое и острое, погружаясь в ощущение боли, содрогаясь и наслаждаясь оттого, что горячая кровь стремительно покрывает его ладонь: не бояться боли, превозмочь ее…
Скайуокер вздрогнул и метнулся к племяннику, чтобы, крепко сдавив его кисть, насильно заставить разжать пальцы.
Когда опасный предмет звякнул об пол, Люк пригляделся к нему — залитому кровью, блестящему куску металла. Нож для чистки фруктов. Выходит, что Бен все это время укрывал его под столом.
Магистр судорожно прижал к себе парня, тело которого исходило легкой конвульсией. Было очевидно, что они оба одинаково напуганы.
— Вот так, все хорошо… не бойся, Бен, главное — не бойся…
Он сам не понимал, почему говорит с двадцатидвухлетним юношей, как с маленьким ребенком, которого может напугать вид крови. Вместо того чтобы бранить, он успокаивал, по-родительски лаская сбившиеся черные кудри.
Бен ничего не говорил. Он был бледен и не переставал дрожать. Кровь, обильно хлеставшая из свежей глубокой раны, успела испачкать рукав его рубашки и грудь, к которой юноша всего на мгновение прижал пострадавшую руку в тщетной надежде скрыть от учителя то, что скрыть было уже никак нельзя.
Люк торопливо склонился над раковиной, подставляя рану Бена под кран, и включил воду. Одновременно активировал комлинк и попросил кого-то из местных дроидов как можно скорее принести бакта-пластырь.
— Все хорошо… вот так… — не забывал бормотать он, чувствуя, что у самого трясутся руки.
Вскоре рана была обработана и заклеена. Теперь, если повезет, не останется даже шрама. Ни единого следа постыдного, сумасбродного порыва, о котором Бен наверняка хотел бы поскорей позабыть, как о горькой ошибке.
Вот только он повторит эту ошибку. И еще ни единожды.
