С какой легкостью он стал настоящим серафцем, подумала я с ревностью или с отчаянием, а может, и с ревностью и с отчаяньем разом. Сераф принял его с распростертыми объятиями, и мой брат не испытывал ни малейшего сожаления о тех, кого покинул в Галатии. Как бы я ни старалась наладить наши отношения, перебросить шаткие мостки – даже не мост! – через раскрывшуюся между нами бездну, меня хватало лишь на банальные разговоры да патетические монологи. Неужели мне нечего сказать своему брату? Надо честно признать – я не особо-то много говорила с ним и прежде, той затянувшейся страшной осенью и зимой, когда он готовил свою революцию, превратившуюся в мятеж Средизимья. Но отдаляться мы начали гораздо раньше. Что уж греха таить, я тоже виновата, и несправедливо взваливать вину за наше отчуждение на него одного. Я дневала и ночевала в ателье, пытаясь выбиться из галатинской грязи в княгиню-белошвейку, заведующую собственным делом, я сама, своими собственными руками, вбивала клин между нами.
– Тебе нравится здешняя еда? – спросила я, чтобы прервать молчание, ставшее уже совершенно невыносимым. Да, не бог весть какой разговор, но на безрыбье и рак – рыба.
– Да, вполне. Она гармонирует со здешним образом жизни, если можно так выразиться. В отличие от Галатии здесь живут по пословице «тише едешь – дальше будешь». Никто не спешит закончить что-то прежде, чем наступит зима, никто не торопится покончить с дневной работой прежде, чем опустятся сумерки. – Он пошевелился и сморщился – каждая клеточка в его теле, не привыкшем к издевательствам, которым его сегодня подвергли, вопила от боли. В нескольких шагах от нас Альба грациозно опустилась на скамью. Кто она, в сотый раз спрашивала я себя, кто она такая, что провести целый день в седле для нее легче легкого? – Пенни тут тоже по душе: у нее собственное дело, она работает, создает себе репутацию. В Галатии она о таком даже не мечтала. Она скучает по семье, друзьям, но я не просил ее уезжать, она сама все решила.
– Это она нашла тебя?
– Она нашла меня прежде, чем я отплыл из Галатии. И больше меня не отпускала.
– Я могла бы и догадаться, – усмехнулась я.
Лорд Ключей наверняка бы разыскал Кристоса, если бы ему пришло в голову проследить за Пенни.
– Как только мы сможем безопасно обосноваться в Галатии, я пошлю за ней. Если мы когда-нибудь сможем там обосноваться… Я обещал ей, что мы вернемся, если сможем, но… Сейчас я уже жалею, что пообещал ей это. Я всегда мечтал о такой жизни, как здесь.
– Жизни ученого.
– О да! Нельзя сказать, что она идеальна. Я пока мелкая сошка и иногда так завален бумажной волокитой, что теряю мысль своей исследовательской работы. – Он запустил пятерню в свои взлохмаченные спутанные кудри. – Но книги… Их так много. И лекции… Да здесь любой старшекурсник посрамит своими знаниями самого титулованного профессора в галатинском университете!
– И для чего тебе это все? – Мой вопрос прозвучал словно обвинение, и возможно, именно таким он и был. Кристос клялся мне, что крах революции не положит конец его устремлениям повернуть вспять политическую систему Галатии.
– Ты не читала моих трудов? – покатился он со смеху. – Ну да, ты никогда не проявляла к ним интереса. Я отсылаю манифесты Нико, он печатает их в столице. Причем с завидной регулярностью – время от времени я получаю их копии.
– Я читала их, – шепнула я. – Читала их все. Мы оба их читали: и я, и Теодор.
– Получается, – помолчав, сказал Кристос, – вы не оставляли их без внимания.
– Да. Ни единую строку. Ничто не ускользнуло от нашего взгляда. Твои размышления о налоговом кодексе были немедленно отвергнуты…
– Как я и предполагал.
– Но в других вопросах Совет с легкостью пошел нам на уступки, чего мы никак не ожидали. По крайней мере, думала, что они нам уступили… – Я стиснула губы. – Это ты, ты должен был ночи напролет проводить с Теодором в его кабинете или саду, обсуждая тактику переговоров и уступок.
– Обычно я не иду на уступки, – покачал головой Кристос. – А вот ты, похоже, как когда-то и я, стала настоящим докой в политике.
Сайан заполучил для нас на постоялом дворе отдельную комнату, но она была столь мала и убога, что ничем не могла похвастаться, кроме восьми наброшенных на пол соломенных тюфяков да парочки грубо сколоченных табуретов. И нам предстояло ютиться в ней впятером всю ночь.
– Каждая леди может взять себе по два матраса, – расщедрился Кристос.
– И все равно мы проснемся в синяках и ссадинах, как та принцесса, что проспала на горошине, – залилась веселым смехом Альба. – Хорошо. А не спуститься ли нам в обеденную залу?
Надо было обладать завидным воображением, чтобы назвать харчевню постоялого двора «обеденной залой», подумала я и тут же принялась сравнивать ее с колоннадой в дипломатическом корпусе и банкетными залами в домах Виолы и Теодора. От подобных мыслей меня охватил жгучий стыд – не такая уж я и неженка, чтобы воротить нос от непритязательного трактира.
