На это я ответил, что именно обо мне и идет речь, а мои люди — команда «Виктори». Старший на шлюпке был действительно ошеломлен этим сообщением, что нетрудно было заметить по выражению его лица. В этом я не сомневаюсь, и все же он с неуместным упрямством, какое люди имеют обыкновение проявлять в подобных случаях, стал уверять меня в том, что я погиб еще два года назад. Однако мне без особого труда удалось убедить его в том, что эти выводы, сделанные на основании расчетов, несколько преждевременны.
Тогда этот человек немедленно отплыл к своему судну, чтобы сообщить там полученные сведения, повторяя, что нас уже давно считают погибшими, и не только они, но все в Англии.
Пока мы медленно приближались вслед за ним к судну, он прыгнул на борт, и в мгновение ока вся команда выстроилась на реях, а когда мы подошли на расстояние одного кабельтова, нас встретили троекратным «ура». Мы, не теряя времени, поднялись на мое старое судно, где капитан Хемфрис приветствовал всех нас так сердечно, как подобает моряку.
Никогда люди не выглядели более жалкими, чем наша команда. Никакой ирландский бродяга не мог бы вызвать большего отвращения, чем мы, у тех, кто не знает, что такое нищета.
Небритые с незапамятных времен, грязные, в рубище из звериных шкур, даже не в лохмотьях цивилизованных людей, и исхудавшие до костей — такими истощенными и жалкими мы тогда выглядели. И тот контраст, какой представляли на нашем фоне хорошо одетые и упитанные люди, думается, заставил всех нас прочувствовать, во что мы превратились и как выглядели в глазах других.
Но радость вскоре возобладала над всеми другими чувствами. В такой суете и толкотне думать о чем-либо серьезном было невозможно. Испытывая небывалый подъем духа, мы ото всей души веселились, наблюдая за сценой, которая разыгрывалась на наших глазах. Все мы изголодались, и нас нужно было накормить, все оборвались, и нас нужно было одеть. Все нуждались в том, чтобы помыться, и все из-за бороды перестали походить на англичан. Со всем этим нельзя было медлить; мытье, переодевание, бритье, еда перепутались. Всего было понемногу, а пока это продолжалось, отовсюду сыпались вопросы и раздавались ответы о приключениях «Виктори», о нашем спасении, о политике, о новостях, которые успели устареть на четыре года. Но вот наконец волнение улеглось. Больного уложили, матросов наших разместили, а для нас сделали все, на что способны заботливость и доброта. Наконец наступила ночь, с которой пришли спокойные серьезные мысли, и я уверен, не было среди нас ни одного человека, не возблагодарившего судьбу за то вмешательство, которое подняло нас из глубин отчаяния. О нем никто из нас никогда не забудет, ибо оно вернуло нас от порога не столь отдаленной смерти к жизни, друзьям и цивилизации.
