Другой тип творческой личности, представленный в романе, – это писатель Андрей Львович Кокотов. Это характер совершенно иного склада, нежели Жарынин, но в главном они оказываются схожи: основополагающим для Кокотова также является стремление к творческой самореализации, а тема искусства, литературного труда становится главной темой его жизни. Кокотов – человек безусловной одаренности. В его сознании рождаются образы и сюжеты, формируются хитросплетения человеческих судеб, они образуют контуры рассказов и повестей и в конце концов начинают жить независимой от автора жизнью и требуют от своего создателя лишь словесного выражения и записи на бумагу. Рассказ Кокотова «Гипсовый трубач», текст которого полностью воспроизведен в романе, свидетельствует о несомненном таланте его автора. Но Кокотов не в состоянии адекватно распорядиться своим творческим даром: он разменивает его на поделки (пишет под псевдонимом Аннабель Ли женские романы из серии «Лабиринты страсти»), а то и просто ленится, выпивает, тоскливо раздумывает о своей столь неудачно сложившейся личной и творческой жизни и продолжает плыть по течению, вяло наблюдая за ходом собственного существования.
И все же для Кокотова смыслом, целью и просто самым интересным делом, которое только можно придумать, остается именно творчество, писательский труд, вне которого Кокотов не мыслит себя. Любая мысль, любое внутреннее движение становится для Кокотова источником и возможностью для творческого преломления (вспомнить хотя бы первую сцену романа, где Кокотов, только что разбуженный утренним телефонным звонком, прислушивается к причудливым образам, еще не покинувшим его сонное сознание, и тут же примеривает, «можно ли из этой странноватой утренней мысли вырастить какой-нибудь рассказ или повестушку». Конечно, в этом авторском комментарии предостаточно иронии, так же как и в прозвании, которым Жарынин окрестил Кокотова в 55-й главе романа: «писодей» (неологизм, придуманный по образцу словотворчества Хлебникова и, по мнению Жарынина, удачно заменяющий привычное слово «сценарист»). Сам Жарынин вполне согласен называться не режиссером, а «игроводом».
Постоянное балансирование между серьезностью и иронией вообще становится отличительной чертой стилистики «Гипсового трубача». Читатель постоянно ощущает тонкую грань между глубоко ироничным и в то же время глубоко проникновенным отношением автора к своим персонажам и к создаваемой художественной реальности. Подобная специфика авторской позиции заявлена уже в самом начале романа, а именно – в эпиграфах к нему. Первым из трех эпиграфов становится пушкинская строка, настраивающая читателя на возвышенный лад и погружение в творческую стихию: «И даль свободного романа…». Но второй эпиграф, следующий непосредственно за пушкинской строкой, сразу же смещает фокус читательского восприятия в совсем ином направлении: «Эй, брось лукавить, Божья Обезьяна!» Эти слова, взятые якобы из трудов полумистического поэта и философа Сен-Жон Перса, рифмуются с пушкинской строкой и привносят в заявленный образный ряд сатирическую ноту. Взаимодействие и взаимопроникновение серьезности и насмешки, заданное уже первыми двумя эпиграфами романа, станет одним из важных принципов организации всей его художественной ткани.
Все эпиграфы к роману посвящены именно теме творчества, что еще раз свидетельствует о первостепенном значении этой проблематики в «Гипсовом трубаче». Помимо цитат из А.С. Пушкина и таинственного Сен-Жон Перса, в качестве эпиграфа выступают и строки из стихотворения О.Э. Мандельштама «Как облаком сердце одето…» – стихотворении, в котором поэт размышляет о тайне рождения слова, о подвиге истинного творческого труда.
На протяжении романа персонажи часто рассуждают об искусстве, и, пожалуй, в их размышлениях эта тема нередко становится главной. И, конечно, читатель все время слышит суждения об искусстве всезнающего Сен-Жон Перса, афоризмами которого так и сыплет Жарынин.
Среди этих афоризмов – целый ряд высказываний о творчестве, например, «хороший писатель – раб замысла», «искусство – это безумие, запертое в золотую клетку замысла», «искусство […] – это придуманная правда» или «искусство существует именно для того, чтобы наказывать зло, ибо жизнь с этой задачей не справляется». Афоризмам проницательного Сен-Жон Перса вторят размышления Жарынина о методах творческой работы («искусство – это не микрохирургия, а вивисекция!»), о соотношении в искусстве содержательной и формальной стороны («искусство – это не «как», а “что”») и, наконец, о том, должно ли произведение искусства быть доступным, понятным большинству («простоту ищите не в искусстве, а в инструкции к стиральной машине!»). И Жарынин, и Кокотов, и блистательный Сен-Жон Перс размышляют о многих других сторонах искусства, о специфике его восприятия, о ходе творческого процесса.
