В этот прохладный осенний вечер на станции Беллингем пахло вереском и сосной. Выйдя из вагона, Ричард немного постоял и глубокими вздохами, от которых высоко поднималась его грудь, вбирал в себя свежий воздух. Оставив отца в обществе вышедшего его встретить начальника станции, он направился по дороге в Лоберн отыскать верного Тома, которому через Берри было наказано ходить за лошадью его молодого господина, Кассандрой, и который укрывался где-то неподалеку от дороги в густых зарослях папоротника. Ричард, отлично знавший пристрастие своего слуги к конспирации, стал искать его именно там и действительно обнаружил его в этом тайном укрытии, где он сидел и дымил своей трубкой.
— Что случилось, Том? Она заболела?
Том сдвинул нахлобученную шапку на сторону, чтобы почесать затылок, прежде чем на что-то ответить, — старая деревенская привычка, которой он и теперь был верен, неизменно вступала в свои права, когда ему приходилось думать о вещах отвлеченных или решать какой-нибудь трудный вопрос.
— Да нет, не надо мне никакого гребешка, мастер Ричард, — проржал он, искривив губы деланною усмешкой, когда заметил, что взгляд его господина рассеянно следит за движением его руки.
— Так говори же! — приказали ему. — За всю неделю ни одного письма!
Ричард все от него узнал. Он принял неожиданное известие с поразительным внешним спокойствием и, только придвинувшись чуть ближе к шее Кассандры, стал очень пристально смотреть на своего слугу; он ничего не видел, не смотрел… Тому было бы легче, если бы господин ударил сразу ему в ухо: до того страшен был ему этот совиный взгляд.
— Продолжай! — глухо сказал Ричард. — Вот как. Уехала? Да?
Том сообразил, что от него требуются подробности, и рассказал, как слышал от одной из горничных в Белторпе, фамилия которой была Дейвенпорт и которую он давно уже знал, что молодая хозяйка не сомкнула глаз, как только узнала, что ей надо будет уехать и что, сидя у себя на кровати, жалостно проплакала до утра, хоть и никому ничего не сказала. Тут Ричард был уже не в силах сдержать хлынувших из глаз слез. Том сказал, что пытался ее увидеть, но Адриен посадил его за работу, велев подсчитывать какие-то огромные суммы и сидеть за этим весь день! Он сказал, что молодому господину приятно будет узнать, что Том это делал.
— Да к тому же еще латынь, — добавил Том, — всякие там падежи! Есть с чего с ума сойти, сэр! — патетически воскликнул он. Несчастного заставили зубрить латинские склонения.
Том сказал, что видел ее в последний раз утром в день отъезда; пригорюнилась она, успела только кивнуть ему из коляски — меньшой Блейз ее повез.
— Глаза у нее предобрые, — добавил Том, — а сама все плачет. — За что Ричард потряс ему руку.
Тому нечего было больше сказать, кроме того, что на повороте дороги девушка высунула руку и помахала ему, будто хотела сказать: «Прощай, Том!»
— И хоть ей было уже не увидать меня, — добавил Том, — я снял шляпу. Я подумал, какая же она хорошая, коли даже и меня в такую минуту вспомнила.
Говорил он это с большим волнением — он ведь должен был вести себя как герой, да и господин его помешался от любви.
— Ты ее больше не видел, Том?
— Нет, сэр, это было в последний раз!
— Так это было в последний раз, Том?
— Да, сэр, больше я ее не видел.
— Зачем они ее увезли? Что они с ней сделали? Куда они ее увезли?
Эти стремительно вырывавшиеся у него вопросы были скорее всего обращены к небесам, а не к Тому.
— Почему же она ничего не написала? — продолжал Ричард. — Почему она уехала? Она моя. Она принадлежит мне! Кто посмел ее увезти? Как она могла уехать и не написать мне, Том!..
— Да, сэр, — сказал отменно вымуштрованный рекрут, вытягиваясь в струнку в ожидании команды. Тон, которым Ричард произнес его имя, изменился; он ожидал, что изменится и предмет разговора, однако вопросы были все о том же.
— Куда же это ее увезли? — повторял Ричард, и ответить на это Тому было, пожалуй, еще труднее, чем решить самую сложную арифметическую задачу. Вместо ответа углы рта его опустились, и он вперил в своего господина неподвижный тупой взгляд.
— Говоришь, она плакала, Том?
— Беспременно так, мастер Ричард. Проплакала всю ночь, да и день тоже.
— И она плакала, когда ты ее видел?
— Вид у нее был такой, будто сейчас только слезы лились.
— А лицо у нее было бледное?
— Бледное как полотно.
Ричард замолчал, пытаясь определить, не может ли он извлечь еще что-нибудь из того, что услышал. Он был как в клетке и, пытаясь из нее вырваться, при каждом движении натыкался на те же самые прутья. Ее слезы сияли ему из тьмы, как звезды ночи. Он вверял им себя как путник — небесным светилам. Разгадать их тайну он не мог, но несомненно было одно: она его любит.
Последние краски заката померкли. Заходящее солнце больше уже не струило на землю своих лучей. Над горизонтом угасал рассеянный тусклый свет. Туда-то его и влекло. Он вскочил на Кассандру.
