Все грозные предзнаменования в «Слове…» первоначально были связаны с выступлением Романа Святославича, которого природа предупреждала о гибели и в то же время славила его отвагу и неустрашимость. То же самое делал и «див» — удод или аист. Кто для него Роман? В первую очередь тмутороканский князь. Роман шёл не в Тмуторокан, куда совершенно непонятно для исследователей отправлял Игоря с братьями автор «Слова…», а, наоборот, из Тмуторокана на Русь. В этом первоначальном варианте обращение «дива» к окрестным землям заключало в себе не предупреждение, а славословие Романа. Да, конечно, аист — пусть будет так! — мог обратиться к Роману Святославичу, именуя его «тмутороканским богатырём», как переводили некоторые филологи «блъванъ» иранским «пэглеван» или «палван». Но слово «богатырь» выпадает из строя образности не только «Слова…», но и тех произведений Бояна, которые удалось нащупать в его ткани.
Сокол! Тмутороканский сокол! — только так мог обратиться аист («див») к Роману, приравнивая его к остальным князьям-соколам. Но почему «блъванъ»? Однако стоило обратиться к словарям и справочникам, как я сразу же наткнулся на слово «балабан» (древнее «бълъбанъ») — название одного из видов степных соколов, балобанов, в знаменитой соколиной охоте царя Алексея Михайловича именовавшихся подкрасными кречетами. Сам термин «балобан» был забыт уже к началу XVIII века. Он сохранился в распространённой фамилии «Балобановых», известной с XVI века в России, соответствующей на Волыни и в Галиции роду Балобанов. Но самое древнее упоминание я нашёл в польских кодексах начала XII века в имени «Балобанъ» — то есть чуть позже того времени, когда писал Боян.
(7, 186) Прояснились ещё два тёмных места в «Слове…», и, что очень важно, прояснились без напряжения, без исправления букв, без разрушения печатного текста 1800 года.
Все против Романа! Все пытаются его остановить: солнце, заступающее ему тьмою путь, ночь среди дня, клик «дива» (привычнее как-то иметь дело с ним, чем с прозаическим аистом или удодом), приветствующего и предостерегающего тмутороканского сокола. Воют по балкам волки… Но вот наступает время битвы, и тщетны оказываются все попытки обнаружить следы молодого князя. Здесь чувствуется явное звучание голоса Бояна, выступают строки его стихов, но действуют уже другие характеры, другие судьбы открываются у героев. И я напрасно снова и снова возвращался к этим страницам, пока не понял, что ищу несуществующее. «Тмутороканскому соколу» и в жизни не довелось принять участия в битве: половцы были перекуплены Всеволодом и повернули назад, в степь, к смерти, которая ожидала молодого князя…
Здесь должны были лечь другие стихи Бояна, посвящённые походу Бориса и Олега, их роковой битве на Нежатиной Ниве, на берегу сегодняшнего Остера, поэтической Каялы, реки плача и скорби, «проклятой», «окаянной» реки, как догадался ещё в начале прошлого века Н.Ф. Грамматин и не так давно убедительно доказал Л.А. Дмитриев. Именно здесь, на зелёных берегах Остера,
В этих выписках я позволил себе дать текст, который мог читаться у Бояна, ибо сохранил яркие черты именно его поэтики, двойственное число глагола («ту ся брата разлучиста»), что позволило автору «Слова…» в почти неизменном виде отнести действие на счёт Игоря и Всеволода. Правда, он не заметил другое: герои в изменённом тексте оказываются убиты («…а сами полегоша»). Для Игоря и Всеволода такая ситуация невозможна, поскольку оба остались живы. В ситуации Бориса и Олега она могла играть роль поэтической гиперболы, имеющей тем не менее реальное основание: Борис был убит именно «на бреге Каялы» возле современного Нежина, на одном из двух традиционных путей «из половец» на Русь, как то в своё время показал В.Г. Ляскоронский.
