Перед ним была немолодая женщина, фраза могла показаться бестактной, и он поспешил оговориться:
— Иная старуха милей красавицы, но помилуйте, она безобразна…
В еврейской речи приказчика русское слово «помилуйте» было блестящим камешком, который эффектно украшал его мысль…
— Помилуйте, я многим нравлюсь, разве это моя вина?
Действительно, что поделаешь с неотразимой внешностью?..
Снова безмолвие. Люди стояли по углам — немые и неподвижные. Только часы безнаказанно нарушали молчание и ворчали, как цепной пес…
Где-то задребезжал стальной аршин и с шумом упал на землю. Хозяйка подняла голову, и лицо виновника вспыхнуло смущеньем. Какая неосмотрительность! Надо же было случиться беде!.. Он бережно положил аршин на место и слился с полумраком…
Шимшон тоскливо оглянулся и прислонился к двери. Хозяйка заметила его и отошла от конторки. Некоторое время взор ее блуждал вокруг, то останавливаясь на нем, то на пирамиде ящиков за его спиною. Затем она сняла пенсне и бесшумно направилась к нему. Шимшон увидел, что она боком надвигается на него, и попятился.
— Как тебя зовут?
Она говорила, не раскрывая рта. Неживое лицо ее, жирное и дряблое, ничего не выражало.
— Шимшон… Меня зовут Шимшон…
— Шима, — сократила она его имя. — Будешь получать шесть рублей в месяц, жить в приказчицкой, спать на верхней койке…
Он едва улавливал ее шепот, ровный и однообразный, как дыхание.
— Ничего не красть и не шляться по поселку… Марш за прилавок…
Шимшон оказался здесь крайне нужным человеком. Назавтра рано утром, едва он переступил порог лавки, Залман отозвал его в сторону и сказал:
— Из мануфактурного отделения видна вся улица… Если заметишь девушку с длинными каштановыми косами, позовешь меня. Никому об этом не говори… Ее зовут Мария Безродная, она учительница. Моя невеста… Понимаешь?
Чего тут не понять? Ему доверяют секрет и просят быть другом. Он кивает головой и спрашивает:
— Может быть, показать ей дорогу в лавку?..
У Залмана скорбное лицо, две морщины — два рубца глубокой раны — тянутся к краям его рта. Он горько усмехается и откровенно говорит с Шимшоном как с приятелем:
— Она — русская… Мать слышать о ней не хочет… Мы встречаемся на стороне…
По ту сторону шоссе появляются две девушки. Медленно, как будто прогуливаясь, они обходят пруд, идут к лавке. Одна из них — высокая, стройная, с длинными косами каштановых волос.
— Это Мария, — упавшим голосом говорит он, — ты еще увидишь ее сегодня. Она придет посмеяться над мамой…
Едва хозяйка появляется за конторкой, девушки уже у дверей. Они разговаривают и громко смеются, не без расчета, чтобы она заметила их.
— Беги, Шимшон, — взволнованно шепчет ему Залман, — попроси ее уйти отсюда… Скажи — я на коленях молю ее…
Поздно! Хозяйка заметила учительницу и, неподвижно-каменная, смотрит на нее. В лавке все замирают, голоса спадают до шепота, и свои и посторонние следят за поединком. Старуха открывает рот, шумно вбирает воздух и бормочет:
— Где Залман?
Он является, растерянный, в лице ни кровинки, бледные уши его просвечивают. Мать долго смотрит на сына и шепчет:
— Дорогой мой…
Уж это «дорогой мой»! У Залмана лицо перекосилось, как будто его кипятком ошпарили.
— Кто содержит Марийку, на чьи средства живет она и одевается?
Жестокая торговка вынудила Залмана собственными руками разбить свое счастье. Она грозила его выгнать, лишить наследства и добилась своего. Подкупленный инспектор уволил учительницу. Но Безродная не уехала. Девушка назло ей стала чаще появляться на улице, у лавки, подолгу останавливалась у дверей, громко разговаривала и задорно смеялась.
Старуха снова смотрит в окно, шевелит губами, и на короткое мгновение глаза их встречаются. Учительница вдруг умолкает и не смеется больше.
— Ты помогаешь ей моими деньгами… Я не верю тебе…
Залман еще больше бледнеет, падает к ногам матери, клянется и плачет. Она холодно отступает и не смотрит на него. Собственным унижением он должен поплатиться за дерзость учительницы. Пусть никто не обольщается, Сура Гельфенбейн пока еще еврейка и притом благочестивая. Мария Безродная не будет ее невесткой никогда!..
Девушка не смеется, она видит распростертого на земле Залмана и брезгливо отворачивается. Как можно уважать человека с атлетической грудью и крепкими, широкими плечами, ползающего пред старухой на коленях, готового отречься от своей любви, продать себя и других?..
На следующий день Шимшона отзывает в сторону Иойхонон. Он строг и серьезен.
— Ты видел Стешу, жену пекаря?.. У меня к ней важное дело… Покарауль у ее дверей, чтоб нам не помешали. Никого, даже самого пекаря, не пускай…
Кто подумал бы, что важность этого человека — фальшивая, одно притворство?.. Ломака! Вчера перед хозяйкой юлил и так и эдак, а перед мальчишкой гонор нагоняет…
— Долго вы с ней будете дела разбирать? — с притворной наивностью спрашивает Шимшон.
Лицо его тоже выражает спокойствие — пусть подлиза не очень зазнается.
Иойхонон вспыхивает, краснеет от злобы, но сдерживается и сухо говорит:
— Там видно будет…
Ему приходится сбавить спесь, он близко пригибается к Шимшону, и, поглаживая свои усики, тихо бормочет:
