— Я простой, малограмотный человек, — продолжал он, — но ваша речь, учитель, растрогала меня. Пропади все ораторы мира, вы настоящий клад. Кто вы? Кто ваши родители?.. Вот как, наш брат бедняк! Это я понимаю. Дела ваши, я слышал, неважны, уроков нет. Трудно, в особенности когда надо еще самому учиться… Завидую вам, ох как я хотел учиться! Зубами землю грыз. Покойный папаша не допустил. «Ученье, — говорил он, — ослабляет человека». И должно быть, верно, ничему он не учился, а сил было — пропасть. Не хотелось мне идти наперекор, папашу я уважал. После его смерти я все-таки стал подучиваться и второй год уже читаю вот этот роман. Не встречали, книга историческая, умная, больше половины одолел. Память слабая, забываю прочитанное и путаю имена. Приходится частенько сызнова начинать. А вы, разрешите узнать, кем хотите стать?
Я не мог ему признаться, что расстался с мечтой стать зодчим после того, как невзлюбил архитекторов и заодно строительное искусство. Один из них усомнился в моих способностях учителя, другой утверждал, что педагог из меня не выйдет, и советовал заняться чем-нибудь другим. Сухие, холодные люди, и дело их, должно быть, такое же бездушное, лучше держаться подальше от них.
— Думаю заняться медициной.
— Доктором? Хорошо сделаете. У нас в Бессарабии врачей на части рвут, очень нужны, позарез. Будьте спокойны, Иойлик не оставит вас без пациентов, полгорода людей к вам приведу. Живите и практикуйте. В Бессарабии каждый камешек знает меня, люди за Иойлика в огонь и воду пойдут. Свистну — и два полка готовы… С оружием, лошадьми и продовольствием прискачут.
Я не совсем понял, зачем Иойлику войско, — контрабандисты как будто действуют в одиночку.
— К чему вам полки, вам и воевать приходится?
Иойлик ответил не сразу, он почесал затылок и неуверенно проговорил:
— Это так говорится… Покойный папаша мой часто повторял: «Живи в одиночку, а дерись скопом…» Я хотел вас спросить, дорогой учитель… обратиться к вам, как к человеку образованному и умному. Сам я, как видите, дурак, только сила у меня медвежья. Как вы думаете, что получит наш брат бедняк от этой власти?
Как можно задавать такие вопросы!
— Нам, евреям, жаловаться нельзя, — говорю я, — мы многое получили: правожительство, равноправие… Нет больше процентной нормы, черты оседлости… Еврей может быть офицером, генералом, министром, кем угодно… жить в Петрограде, Москве, Киеве…
Иойлик кивает головой, это, конечно, большое счастье, евреям просто повезло.
— Я не то имел в виду. Евреи сами по себе, а мы сами по себе. Что получит наш брат бедняк, такой, как вы и я? Мой папаша, когда случалось прикончить пристава, офицера или богатого дядю, говорил: «Нашему брату бедняку все равно, кого душить — барина или барскую собаку». Как вы думаете?
Я не сразу понял, куда он гнет, и повторил:
— Я уже сказал вам, нам, евреям, не на что жаловаться.
— А крестьянам? Они тяжело работают, сердце болит, глядя на их бедность. Рабочим тоже не сладко живется.
Лицо Иойлика преобразилось, оно стало суровым, морщины, словно трещины, рассыпались по лицу, и в глазах сверкнул подозрительный огонек.
— Вы правы, всех, конечно, жалко, — ответил я. — Не сердитесь, я не то хотел сказать.
— Покойный папаша меня учил, — останавливает меня Иойлик, — важно не то, что человек проговорил, а на чем он проговорился… Я не сержусь, но, по моему маленькому разумению, нашему брату бедняку надо иметь свою власть. Слово за вами, учитель.
Легко сказать «слово за вами», а вдруг ему не угодишь?
— Я думаю, — скрепя сердце отвечаю я, — что беднякам от этого хуже не будет.
Иойлик хлопает меня по плечу, улыбается и говорит:
— Так бы сразу и сказали. Я вижу теперь, кто вы такой… В добрый час, вы в нашей компании… Мы такие с вами дела натворим — ого-го-го-го!
До меня не сразу дошла причина его радости, я, кажется, ничего особенного не сказал.
— Какую компанию имеете вы в виду, контрабандистов? Простите, я вам не компаньон.
— Успокойтесь, дорогой учитель, не туда я вас зову. И вовсе я не контрабандист, а такой же честный человек, как вы. Прогуляйтесь на бойню, и вы увидите мою работу. Папаша мой говорил: «Граница — мама, она накормит, профессия — друг, она не выдаст». Я плюю на румынские шали и турецкие ковры, у меня более важное дело. Не верьте слухам, я сам распространяю их. Лучше слыть контрабандистом, чем политическим… Я говорил уже вам, в Бессарабии у меня два полка, в любой момент я — генерал. Эти люди пока действуют словом, убеждают румынских рабочих нас поддержать, когда вспыхнет вторая революция… Понимаете?.. Это чистое, святое дело, никакой фальши, можете мне верить.
Так вот он кто такой — мастер расставлять сети. На этот раз Иойлик промахнулся.
— Не трудитесь, Иойлик, я не вашей компании человек. С меня хватит одной революции. Больше того, что мы получили, никто нам не даст. Ваша затея приведет нас к самодержавию.
Он молча оглядел меня, засунул руки в карманы и с независимым видом замурлыкал себе под нос песенку.
— Это ваше последнее слово?
— Да.
