– Ты убил его, – выдохнул кто-то из столпившихся штрафников.
– Такое дерьмо, как этот – живучие. Ничего с ним не станется.
Развернулся, чтобы идти на место, где лежали мои пожитки, – наткнулся на взгляды. Ротный, его бульдоги, политрук. Стоят, смотрят на меня. В оазисе стоят – штрафники расступились. В руке ротного ППС. Ствол смотрит на мои сапоги, убитые дорогами войны.
– Руки!
Я поднял. Связали. Для улучшения работы моих желез внутренней секреции провели мне экспресс-сеанс массажа внутренних органов. Ногами. В лицо не били. Навыки несуществующего ещё ОМОНа. Связали, повели.
Привели в блиндаж ротного. Пробитое перекрытие блиндажа снова накрыли, вычистили хлам, поставили буржуйку, что ещё не успела прокалиться, дымила. Да ещё и политрук оказался паровозом – курил одну за другой прямо тут, прикуривая от заплющенной гильзы, «бычкуя» в банку из-под американской тушёнки.
– Что это ты устроил? – проскрипел ротный.
Я молчал. Как ему ответить? Может, так?
– Самосуд, – вздохнул я.
– Вот даже как? И за что ты «осудил» осужденного? – удивился политрук, прищурившись от едкого дыма «козьей ноги», что так и норовил попасть в глаз.
– Изготовление и сбыт наркотических средств.
Ротный и политрук переглянулись.
– А то вы не знали?! – спросил я.
– И что? Штрафники на смерть ходят каждый день. Им надо. Чтоб с рельсов не соскакивали.
– А чё ты перед ним оправдываешься? – удивился политрук. – Пусть твои махновцы его обработают, а я в трибунал оформлю.
– Так ты, Вася, ни хрена в людях и не разобрался, – покачал головой ротный. Политрук Вася обиделся, губы надул, зло трамбовал половину скрутки в банку.
– Таких – что бей, что в жопу целуй – им прохладно. Так, боец?
Я пожал плечами. Это ты психолог, я так – проездом тут.
– Ты же в плену был?
– Был, – киваю.
– Сбежал?
– Сбежал, – снова киваю, как тот Герасим, что на всё согласен.
– Били?
– Били, – соглашаюсь.
– За что?
– За дерзость, – усмехаюсь.
– А именно?..
– Там же наши, русские, им служат. Немцы – белоручки, не мараются. Вот я у них и спрашивал, что ОНИ будут делать, когда НАШИ вернутся?
Ротный улыбнулся. Лучше бы он этого не делал. Не улыбка, а оскал боли от ноющего зуба.
– Один раз? – спросил он.
– У каждого, – ответил я.
– Ишак, – пожал плечами ротный. – Понял, политрук? Его каждый раз били, а он всё одно наглеет.
– А ты как увидел? – спросил у ротного политрук.
– А когда мои орлы его мутузили, он дёрнулся. Как сдачи дать хотел. Не боится совсем. А ты не видел, как он к фрицам в окоп прыгал?
– Нет.
– А я видел. Оформляй в трибунал. Этого бить – только потеть. Слушай, Дед, а что ты так на травку эту взъелся?
Опять я завис. Как ему объяснить причину ярости, охватившей меня? В тот момент просто я вдруг понял, что я – наркоман. Оказывается, зависимость от наркоты не физическая. В этом теле, в этом мозгу никогда не было ни капли препаратов. Зависимость психическая. Я – наркоман. Я – ублюдок! Ничтожество конченое. Приятно, резко и вдруг – осознать себя куском говна? Каким будет моё отношение к морде, что ткнула меня в моё же дерьмо?
– Я сам наркоман. Я думал, что всё, покончено. А услышал запах – так меня ломать стало! Так я разозлился! Сколько народу оскотинилось, сколько людей погибло из-за этой дряни! С резьбы слетел.
– От водки не меньше гибнет. Что, теперь спиртзаводы жечь? Или старшину забить насмерть, чтоб боевые сто граммов не выдавал? Сам же получаешь! – разозлился вдруг ротный.
– Водка другое, – мотаю головой. Не как Герасим.
– Одно и то же! – в злости скрипит ротный.
– Другое! – отвечаю, повышая тон.
– Ишак! Упёртый, упрямый баран! Забирайте его! Оформляй, Вася!
Трибунал состоялся через несколько часов. Председатель – какой-то пожилой мужик с седым ежиком на голове, с мешками под глазами от усталости. Знаков различия – не видно, он закутан весь – простыл, лихорадит его.
Разобрали меня быстро – дело кристально понятное – один штрафник забил насмерть другого. Я, оказывается, сломал шею поварёнку. Локтём? Или он сломал шею от удара о землю? А какая разница? Присудили расстрел. Возмутился ротный – одного я убил, второго – расстреляют. А воевать кто будет? Пушкин? И этим спас меня от очередного расстрела.
Заменили годом штрафной роты. Вот и всё. Освободили в «зале суда». Без конвоя попёрся искать Шестакова. Он пьян. Допил шкалик, что был в моём вещмешке. Больше ничего не пропало. Галеты, банки консервов – не тронуты.
– А я тебя уже поминаю, – сонно сказал он.
– Рано хоронишь. Спи. Позже умрём. Двигайся. Замёрз я.
Лёг, прижался в тёплому боку Шестакова. Как хорошо, что призрак бородатого пидорга не бродит тут. Есть тут, конечно, такие. Всяких больных хватает. Но относятся к ним тут, естественно, с презрением. Как в зоне, они – неприкосновенные. Западло. И живут они, забившись под плинтус. Потому и обнимаются бойцы перед смертью без всякой заднеприводной мысли. Потому спят, тесно прижавшись, как супруги. Потому что холодно. А скучковавшись – теплее.
