Чувствую взгляд на себе. Развернулся. Лёжа перекатился. Ротный смотрит на меня. Я приложил руку к срезу каски, которая теперь у меня в белом чехле из простыни, как козырёк, давая понять, что вижу, весь во внимании. Ротный показывает на свои глаза, потом тыкает в сторону противника. Киваю, слежу за его взглядом. Ничего необычного не вижу. Ротный привстал на колени, вскидывает свой автомат, стреляет росчерками трассеров. Смотрю, куда впиваются трассеры. Ага! Вот и пушка! А неплохо они замаскировались за этим плетнем! Расчёт всполошился, разворачивает орудие в сторону ротного, который уже вжался в свою нычку.
Ща-аз-з-з! Что вы сделаете своими 40-мм пульками укрытой пехоте? Целюсь хорошенько. Ветерок – оттуда, расстояние – примерно учел. Ха, нет со мной Баси, но чудится мне «проецируемая» им точка упреждения. Стреляю тоже трассерами, других патронов нет, короткими очередями, боясь, что длинная очередь собьёт прицел. Попадаю. Пули высекают искры из орудийного щита. Один враг падает, остальные залегают, бросают пушку.
И один из танкистов заметил цель. «Сорокопятка» броневика – слабое орудие, но меткое. Три выстрела – пушка врага вскинула упоры в небо.
Воспользовавшись этим, два броневика перекатились на новые позиции, второй взвод поднялся в атаку, ведомый ротным. По ним стреляли. Враг поднял истошную стрельбу в ответ. Надо подавить огневые точки противника нашим огнём, а у меня – пусто. Где эта лошадь? Юлик которая? Где мои патроны?
Пока я так тупил, упустил то обстоятельство, что я не сменил позицию после того, как так сильно «засветился», расстреливая расчёт пушки. Жжение в копчике предупредило слишком поздно. Бегу, в форсаже «Ярости», под вой мины. Падаю, за спиной – взрыв. Матерюсь, осыпаемый мёрзлой землёй, осколками кирпича и деревянными щепками.
Живой? Живой. Цел? Вроде да. Опять матерюсь – пулемёт разбит – я его выронил, спасаясь. Всё моё рукоделье пошло прахом – всё посечено осколками, грязное. Вата торчит. Штаны разорвались, от ремня до ремня, на две отдельные штанины – настолько широкими прыжками я спасал свою шкуру. И нитки оказались труха.
Отходняк от «Ярости» стал меня колбасить – задыхаюсь, сердце отчаянно бьётся, мышцы ног, спины и живота свело судорогой. Пневматический отбойный молоток долбит изнутри по мозгам. Надо потерпеть. Что-то в этот раз сильно по мне «откат» дал. Раньше только слегка ломило спину, теперь плющит конкретно. Старею?
А это что за растрепанное чудо бежит, размахивая ящиком патронов, как пустой обувной коробкой? Библиотекарь. Окликаю его, сворачивает, падает рядом, дышит, как рыба на льду.
– И куда мы так спешим?
– Я думал, убили вас, – задыхаясь, выговаривает мой напарник. Пот катится по его лицу, запотевшие линзы очков сползли на кончик носа.
– И чем бы ты помог?
– А если бы ранили?
– А если бы тебя ранили – в полный рост бежал же?
– Я… Я о себе не подумал, – удивлённо говорит он, ложится на спину, начинает тереть очки грязным платком.
– А испугаться ты тоже забыл?
– Да, наверное… Как-то не страшно стало, – улыбнулся он простодушной улыбкой, нацепил оптику обратно на нос. – А вы так всегда?
– Что всегда? – не понял я. Как-то утерял нить разговора, прислушиваясь к своим ощущениям.
– Не боитесь?
– Всегда боюсь. Постоянно. Но смотря чего и когда. Потому и живу.
– Когда мне страшно, вам – нет.
– Я не боюсь того, чего боишься ты, – покачал головой я. Вроде отпустило меня, перестаёт колбасить.
– Как мне перестать бояться? Я ненавижу себя, но не могу ничего с собой поделать. Тело не слушается. Слабость прямо. В руках, ногах, животе, – промямлил Сашка.
– Начни с основ. С основного.
– А что основное?
– Перестань врать. Хотя бы самому себе.
– И как это связано? – удивился он.
– Не будешь врать – увидишь правду. Поймёшь, что то, чего ты боишься – такая мелкая чушь, что не стоит она того.
– Да? Я и так не вру. Всегда. Только правду говорю.
– Не заметил. Только правду? Твоя жена – шлюха, – твердо сказал я ему, наблюдая за его реакцией.
И он кинулся на меня с кулаками. Этот телок! Мог я его вырубить – в тот же миг. Нет. Я его не вырубил, но бить стал. Самые болезненные удары, по самым чувствительным местам. Бил сильно, но аккуратно. Чтобы он не терял сознания, чтобы чувствовал всё. Всю полноту моих чувств к нему. Не поднимая головы над буртом земли, выброшенной взрывом из воронки.
Сопротивляться он перестал почти сразу. Только лежал, скулил от обиды и боли.
Плюнул, забрал свой ППШ, что передал ему после получения ДП-42, ныне почившего в бозе. Пошёл догонять своих, второй взвод, что застряли в очередной раз в очередной вялой атаке.
Ротный сидел на земле, привалившись спиной к полуобвалившейся стене глинобитной мазанки. Оказывается, не только на Украине так строили. Ротный, оскалившись, с каким-то остервенением набивал патроны в рожок магазина ППС.
– Где пулемёт? – рыкнул он на меня.
– Тю-тю пулемёт, – развел я руками, – сам едва спасся.
– Лучше бы ты пулемёт спас!
Я рот разинул, но захлопнул. С его точки зрения – пулемёт ценнее жизни бойца. А так и есть. Без пулемёта – тут бойцов ляжет ещё много. Может быть, вся рота.
