Потом Вагранов стал записывать — и Оля вслед за ним — то, что товарищ Андреев говорил об остатках эксплуататорских классов, которые иногда залезают в самые ответственные и чувствительные места советского организма, ведя свою вредительскую работу. И о стахановском движении: то, что оно не терпит никакого застоя, бюрократизма и рутины, и поэтому в отношении его проявляется саботаж и сопротивление со стороны носителей недостатков в нашей системе управления хозяйством. И что комсомол должен всячески помочь партии сломить этот саботаж и сопротивление и развивать стахановское движение еще больше.
И еще очень хорошие слова о стиле комсомольской работы: «…поменьше заседаний, поменьше всякой парадности, поменьше шумихи и словесной трескотни. Побольше скромности и серьезности во всей нашей работе и поведении. Поменьше пишите резолюций и общих директив. Энергичней боритесь с невежеством, хвастовством и верхоглядством. Побольше учитесь и работайте над собой…»
Поставленные перед комсомолом задачи были такие большие, серьезные, и достижения, за которые товарищ Андреев похвалил комсомол, были такие значительные, что рапорт об утреннем парашютном прыжке показался Оле непростительным хвастовством, парадностью, шумихой, словесной трескотней и верхоглядством.
— Дай мне, пожалуйста, тот листок, рапорт про то, что мы прыгали с парашютной вышки! — попросила Оля, когда стихли аплодисменты и приветственные возгласы, провожавшие товарища Андреева с трибуны.
И снова синие глаза понимающе заглянули в ее глаза:
— Я как раз собирался тебе сказать, что твой прыжок сегодня тоже серьезное достижение. И даже, — Андрей помедлил секунду и заключил, коротко пожав Оле руку, — даже личный героизм.
Высшая проницательность любви расшифровала Оле его слова: он хотел закрепить в ней, панически боявшейся высоты, способность к преодолению в себе страха; точно так же, как в первые минуты встречи на съезде, несколько дней назад, он углублял смысл Олиных застенчивых реплик, стараясь вселить уверенность в заводскую растерянную девчонку.
Высшая проницательность любви подсказывала Оле: «Старайся понять его до конца, спрашивай сейчас, именно сейчас, когда он оценил твой поступок, о том, что тебе неясно в твоем избраннике». И Оля, даже на «ты», не на «вы»:
— Ты говорил тогда, на скамейке, помнишь? Говорил, что главное — умение мыслить. И уважать это в других. А как же…
— Уважать тех, кто не с нами? — догадался он. — Понимаешь ли, если человек действительно умеет мыслить, понимать, не поверхностно, а по-настоящему, глубоко, он обязательно придет к Ленину, к нашей Коммунистической партии, к нашему комсомольскому съезду. Ведь согласился же…
— Ой, верно! — перебила Оля, счастливая от взаимопонимания. — Ведь согласился же Алексей Толстой выступить здесь, а он граф! Не буржуй, конечно, но аристократ. И все же пришел к нам. Потому что умеет мыслить, да?
— Да.
Она вдруг погасла:
— Но я… Я не очень умею мыслить… — И закончила шепотом: — Я боюсь, что ты меня не уважаешь.
Он сказал чуть смущенно:
— Я тебя уважаю.
— Я обязательно постараюсь научиться мыслить! — снова просияла Оля.
А через несколько часов, на вечернем заседании, зазвучали торжественные раскаты военного марша. Съезд пришла приветствовать делегация Московского гарнизона. Съезд встречал делегацию стоя. И все — президиум, зал и воины, вошедшие сюда, — были как бы единым гарнизоном Москвы, берущим на себя обязательство «с еще большей силой, с еще большей уверенностью работать над укреплением обороны нашей Родины…».
«Да здравствует великая Коммунистическая партия!..»
«Да здравствует Рабоче-Крестьянская Красная Армия и ее лучший красноармеец, наш железный нарком, первый Маршал Советского Союза — Климент Ефремович Ворошилов!»
«Да здравствует наша Родина, наша прекрасная могучая страна и ее молодое поколение — ленинско-сталинский комсомол!»
Сама удивляясь себе, Оля произносила лозунги так легко и свободно, словно пела лихую песню. И казалось ей, что улыбка Андрея Вагранова лежит на ее плече.
— Сейчас будут зачитывать наше Обращение ко всем бойцам, командирам и политработникам Рабоче-Крестьянской Красной Армии, — сказал он.
— Наше, наше! — выкрикнула Оля.
Андрей рассмеялся, шутливо закрыл Оле рот своей горячей сухой ладонью и тут же отнял руку от ее губ.
— Зачем это? — смущенно нахмурился он.
— Не знаю… Просто мне очень хорошо.
Боялась, что Андрей Вагранов отодвинется от нее, отойдет, выйдет из зала. Нет, по-прежнему и он был рядом, и его улыбка — Оля робко покосилась взглядом. Но Андрей, кажется, уже не думал об Оле — слушал обращение, и Оля стала вслушиваться. Неужели ни одной фразы, ни одного слова из их вчерашней работы над проектом не вошло в окончательный текст? Ах, вошло все-таки несколько слов! Все-все переделано, но несколько слов осталось. Три слова: «мощное техническое оснащение». Хотя теперь они совсем в другом контексте. И все же абзац с этими тремя словами был ее и Андрея Вагранова абзацем, был их живым созданием:
