«Ленинский комсомол, как и весь советский народ, гордится могуществом непобедимой Красной Армии, сознательностью и дисциплинированностью ее бойцов, мощным техническим оснащением ее частей».
После окончания вечернего заседания Вагранова вызвали в редакционную комиссию съезда, и он почти не показывался в зале. Но, увидев Олю в раздевалке, в столовой, в фойе, подходил к ней. Спросила однажды:
— Интересно в комиссии?
— Очень.
— А я, хоть вы и не просил, записываю самое главное.
— Молодец! — удивленно похвалил он.
— Было очень здорово, когда выступала делегация Академии наук. Они вышли все вместе на трибуну, стояли перед нами — седые, строгие. Глядели в зал так пристально, будто пытались изучить нас за несколько минут и протолкнуть этим пристальным взглядом в наши головы то, что говорил Карпинский. Он как президент академии говорил первый.
— Интересно?
— По-моему, да. Чтобы мы запасались беспощадной самокритикой и скромностью, свойственной искателям истины, и чтобы с благодарностью прислушивались к основательным возражениям на наши доводы.
— Я буду с благодарностью прислушиваться к твоим возражениям, но постарайся, чтобы они были основательными! — засмеялся Андрей.
— И еще, что нам предстоит не только в нашей стране, но и за ее пределами быть носителями идеи равенства людей и их прав, прав всех народностей.
Оля повторила слова президента Академии наук об идее равенства людей дрогнувшим голосом потому, что для нее слова эти были не просто приветствием съезду: Оля слышала в них свою судьбу — возможность быть равной с ее первым в жизни настоящим товарищем. Он, кажется, понял.
— Не сердись, когда я шучу… Хочешь еще одно задание?
— Конечно!
— Мы собираемая выпустить здесь стенную газету «Веселые абзацы». Запиши, если будут смешные примеры в речах.
И Оля записала очень много из выступления Корнея Чуковского, который критиковал школьные программы Наркомпроса и вступительные статьи для книг Детиздата:
«…Во вступительной статье к басням Крылова о Крылове как о мастере слова, как о величайшем писателе — ни звука. Все предисловие доказывает единственный тезис, что Крылов был прохвост (зал расхохотался), ренегат, раб, лакей, подлипало, что даже обжорству он предавался из-за хитрости (зал опять расхохотался), даже неряшлив был из-за угодничества. Все это может быть так, и статья написана очень талантливо…»
Косарев за столом президиума приподнялся, смеясь спросил:
— Чья статья?
Корней Чуковский назвал автора статьи, Оля не расслышала фамилию. Она заметила, что в ее ряду только несколько человек не смеялись. Она аплодировала и думала, что, хотя Корней Чуковский привел действительно смешные примеры из жизни, они не только смешные, они страшные. И может быть, речь Корнея Чуковского подсказана тревогой? Может быть, писатель хочет заранее подготовить отпор гитлеровской машине «нового порядка», которая душит все живое, сжигает на кострах книги, уничтожает и унижает культурные ценности?! Может быть, Корней Чуковский привел свои примеры для того, чтобы не допустить в нашей стране никакого унижения культурных ценностей?
Нет, смешное в речи Чуковского было на самом деле совсем не смешным. Но ведь весь съезд смеялся?
«Рассказать Андрею или нет? Еще сочтет меня самонадеянной буржуазной индивидуалисткой, противопоставляющей свое мнение всему съезду!» — думала Оля. Было страшно — так, что даже сердце замирало, — потерять хорошее товарищеское отношение к себе человека, которого она полюбила. Окончания речи Чуковского не слушала, гадала: рассказать — не рассказать? А после заседания побежала в комнату редакционной комиссии съезда. Андрей увидел Олю на пороге, вышел, отвел в сторону.
И так, словно стояла она на краю площадки парашютной вышки, Оля столкнула себя в неизвестность — сбивчиво рассказала свои крамольные мысли:
— …Может, Чуковский и не думает сам так, может, я за него придумала, и, значит, я, выходит, я, я предполагаю, что она, что та машина может оказаться у нас?! Или какое-то подобие той машины! — закончила Оля и разревелась, уткнувшись в белый свитер. И казалось, никакой любви не было в ней в ту минуту — только рев от преодоленной боязни высказать все, что на душе.
Не обращая внимания на толпящихся в комнате, Андрей дал ей нареветься, пока она сама не сообразила, что его свитер совсем промок.
— Ну и что теперь? — тупо спросила Оля, отстраняясь от своего товарища и еле овладев голосом, тяжелым от слез.
Андрей молчал. А когда заговорил, Оля поняла, что он так же верит ей, как она верит ему, и что он видит в ней уже не только растерянную заводскую девчонку, самозабвенно бегающую за ним.
