Очередным больным оказался такой же здоровый и толстый, как херр Гузки — пятидесятилетний херр Швалер, похожий на большого ребёнка с физиономией пастушьей собаки, с интересом разглядывающей своего хозяина, склонив морду набок: бросят или не бросят ей кость. Как и херра Гузки, его тоже жена обидела — 190 сантиметровая толстая огромная баба! По описанию херра Швалера: он ее боится, как мать свою родную в детстве, желающую его отдать куда-либо кому-либо, но всё же не отдала, а просто часто била, передав «эстафетную палку» жене херра Швалера! Херра Швалера, по его собственному признанию, было за что бить! Он часто приходил в ярость, всё в доме крушил: посуду, мазал стены краской! Но зато его жена пила водку, а научилась она этому во время частых деловых поездок в Россию. И напившись, принималась воспитывать нерадивого херра Швалера, вот он и сбежал в клинику после очередного воспитательного сеанса! По его виду — ему горы крушить, а он или мебель крушил, или принимался рыдать, и попробуй такому иглы поставить, и ещё загипнотизируй! Он ни минуты не стоит на месте спокойно, в кабинет врывается, как лев, рукопожатие, как в тиски попадаешь! Что это за жена немецкая такая, такого гиганта — слона, мамонта бьёт — динозавр не иначе, точнее — тираннозавр! Но мне удалось «приручить» херра Швалера! И он с криком: «Я ненавижу иглы!» — засыпал на час и больше. «Только с вами я смеюсь! — порадовал меня херр Швалер. — А остальные здесь без юмора!». Херр Швалер книги «глотал», как собака кусочки сахара: наизусть цитировал философов, психологов, великих поэтов! Он во всех вопросах истории, религии, искусства был сведущ! Откопав у себя одну четверть еврейства: бабушку нацисты уничтожили — интересовался и иудаизмом и, вообще, всем, что касается евреев. Он знал всех великих евреев, кроме меня. Это было бы огромной ошибкой с моей стороны, сообщить херру Швалеру, что и я еврей, и я этого не сделал! Он бы просто не поверил в то, что я еврей, т. к. считал меня великим психологом, как он выражался: «Вас все здесь считают могущественнейшим врачом в клинике!». Находясь рядом с ним — ему до пояса, мне было смешно, но приятно это слышать. «Он, конечно, не поверил бы, что я еврей. Украинцам, да и русским, было бы смешно это от меня услышать! Как будто и так не видно! Это здесь, в Германии, меня всегда дураки — немцы, за более чем полвека отвыкнув от живых евреев, спрашивают: — Откуда вы? — Угадайте! — отвечаю я всегда. Мне приятно, как немцы ошибаются. Вначале обзывают румыном, затем венгром, доходят даже до чеха, итальянца. — Извините меня, украинцы! Один раз меня даже за «вашего» приняли, но я же не виноват! И во время войны, говорят, без вас трудно пришлось бы немцам отыскивать евреев! — И, наконец, когда слышу: “Русский!”, мне, действительно, становится приятно, могу гордо посмотреть жене в глаза! Только один негодяй меня ливанцем обозвал! Но больше никто не посмел так географически близко угодить! Хотя вру, однажды больная — пьяная немка “Jude” кричала, пока я ей подушкой рот не заткнул, но это было в другой клинике. — А херр Швалер даже Иисуса Христа не хотел признавать евреем: — Арамейцем, — сказал он, — был Христос. — Вот, что значит антисемитизм — антисемитское воспитание в Германии! В России этого вопроса, вообще, не касаются, хотя арамеец очень красиво звучит, как «армеец»! И зачем, вообще, думать: кем был Христос, если известно, что его жиды замочили — ясно, кем он был — русским он был! Евреев не христами, а иудами называют!» — это всё пронеслось в голове, пока не увидел, что херр Швалер плачет, плечи трясутся в рыдании. — «Кто вас обидел?!». — «Доктор Клизман только что сказала, что я безнадёжный случай, и никто мне не поможет! Ещё сказала, что я просто паразит и лучше мне идти в психиатрическое отделение! В особенности, разозлилась, когда я вас похвалил». — «А почему вы верите Клизман?». — «Она же главврач!». — «Ну и что! Первый раз вы видите главврачей-идиотов?!». — «Как вы так смело говорите и не боитесь обзывать своего начальника!» — перестал плакать херр Швалер. — «А что мне её бояться? Я могу ей это и в лицо сказать, если захочет! Да я ей всё время и так об этом намекаю!». — «Она вас не любит!». — «Это для меня комплимент! Вот и для вас должно быть приятным, что Клизман вас не любит! Таким образом, вы сразу вместе со мной причислены к “лику святых”! Херр Швалер затрясся в этот раз от смеха: «Вот с вами, у меня сразу проходит желание рыдать. Что мне делать?». — «Прячьтесь здесь, как можно дольше от жены! Затем, когда Клизман вышвырнет, приходите ко мне амбулаторно, тогда я смогу больше для вас сделать!». — «Вы и так мне помогаете! Могу я сейчас час поспать в гипнозе?». — «Нет, вы свой час со мной проговорили». — «А можете мне сделать гипноз у меня в палате, и я смогу спать сколько захочу? Я сегодня всё равно ни на какую терапию не пойду! У меня остались только танцы и музыкотерапия. У меня есть хорошее CD со звуками морского прибоя, это мне лучше помогает!». «Ладно, пошли», — отправились мы с женой в палату херра Швалера, он при этом, забегая вперёд, как собака, открывал нам все двери. «Сволочи!» — объявила на обратном пути жена, глядя в пустоту. «Понятно, конечно, что они сволочи!» — подтвердил я, зная, кого она имеет в виду и за что.
