Получив телеграмму от Нагеля, Отто Валентин не переменился в лице. «Это хорошо…» — только и сказал. Доктор, инженер, он приехал в Россию, зная наперед, что страна эта вроде Турции, но есть еще здесь болота и — как ее, «степ», о! Русские никогда не знали ни недр своих, ни вод, в учении были ленивые, боронились ближним боем и всегда много пили «шнапс», что отчасти объясняется морозами, но очень отчасти, а вообще-то зависит от национального характера. Через год работы на Руссо-Балте Отто Валентин взгляды свои пересмотрел. Как-то сказал: «У вас золотые механики, прекрасные инженеры, хорошие заводы и совершенно отвратительные министры». И сам испугался своей смелости, добропорядочный немец.
Между тем из Берлина на Монте-Карло стартовал капитан фон Эсмарк. Он шел на 35-сильном «дюркоппе» размером под стать государевым любимцам «бельвиллям», на таком же стальном гиппопотамчике тонны в четыре. Победа была у него в кармане. Капитан шутить не любил. Орднунг ист орднунг.[7]
Ответ военного министра Сухомлинова генералы переписывали несколько раз. То одно не нравилось Владимиру Александровичу, то другое. Наконец окончательный вариант со всеми поправками и замечаниями лег на зеленое сукно между чернильным прибором, над которым распростер крылья серебряный орел, и тяжелым пресс-папье.
«Милостивый государь Владимир Николаевич! Русско-Балтийский завод в Риге недавно был осмотрен мною лично. Поэтому я могу с полной уверенностью просить Ваше превосходительство отнестись сочувственно к ходатайству правления Русско-Балтийского завода…»
— Очень тонко! Именно «сочувственно». Да, да… У нас на крепостную артиллерию денег нет. Нет достаточного запаса гимнастерок и шаровар цвета хаки. Будто он не знает. Гусь!.. Ищет у нас, с нашей стороны проявления бессмысленного ретроградства и обскурантизма. Право-таки: не лучше ль на себя, кума, оборотиться?
«Переходя к частностям вышеупомянутого ходатайства, я обойду вопрос о таможенных тарифах и возмещении стоимости оборудования автоотдела, так как это ближе касается министров финансов и торговли и промышленности».
— Добровольский, вы молодец! Ловко завернули. У нас полевых телефонов не хватает. У нас в артиллерийском управлении каждый гривенник… Ну да ладно…
«Останавливаясь только на тех пожеланиях, которые имеют отношение к военному ведомству, необходимо отметить следующее: в отношении грузовиков и тракторов нужно признать, что без субсидирования определенного числа их Россия обойтись не может. Соответствующий законопроект должен быть выработан, но такой законопроект может быть представлен на утверждение законодательных учреждений лишь тогда, когда уже возникнет производство этих машин. Между тем Русско-Балтийский завод выпустил только три легких грузовика (в 1,5 тонны), грузовозов и грузовиков (в 3 тонны) завод еще не представлял.
В заключение я не могу не отметить, что заказы ведомств, как бы они велики ни были, не могут обеспечить отечественного автомобильного производства. Фабриканты русских автомобильных заводов должны себе найти сбыт в населении.
Прошу принять уверения в совершенном моем почтении и таковой же преданности».
— Я доволен, — сказал министр и, обмакнув перо, поставил подпись.
Дорога оказалась скользкой. Снега почти не было. Лед и цепи, надетые на шины фирмы «Проводник», отчаянно скрежетали по германской брусчатке. В придорожных пивных тихие бюргеры с трубочками в зубах провожали невиданную колесницу изумленным взглядом. Прохожие шарахались в стороны, испуганно озирались. За тысячу с лишним верст цепи здорово поизносились и грохотали неистово. У Гейдельберга их просто пришлось выкинуть. Выкинули, а выехав за город, попали на сплошной лед. Машина не брала подъем. Падал мягкий снег.
Из пастерского дома тихая служанка принесла два совка золы. Насыпали под задние колеса. Данке шен.[8] Но это нисколько не помогло. Михайлов уперся плечом в задний борт. Нагель пытался стронуться со второй передачи. Из-под колес летели острые ледяные брызги.
— Приехали, — сказал Андрей Платонович и сел на обочину.
— Давай крестьян попросим…
— Ну, на эту гору бауэры нас вытащат, а дальше? Теперь по всей трассе лед. Лед, солнышко мое.
В придорожной харчевне решили отогреться. Зашли, попросили поесть и с горя — вина. Семь бед — один ответ.
Толстый хозяин, розовый, услужливый и чистый, вынес из кухни две тарелки жареной свинины, слазил в погреб за вином, вежливо присел рядом с приезжими господами выпить глоток. Для беседы. «Третий день нет гостей. Лед, господа. Холодно. Кругом лед».
Вино было густым, душистым. В камине, потрескивая, горел хворост, тянуло сухим дымом, хотелось спать. Все!
— Прекрасное вино, хозяин, — сказал Андрей Платонович, не предполагая, что повлечет за собой его похвала. — Тонкий букет… А теперь — спать.
— Не желаете ли посмотреть мой погреб? Там кое-что есть. Кое-что для шалунов… А?
Михайлов мрачно отказался, но Нагель, чтоб не обидеть хозяина, махнул рукой. Пошли! К тому же он еще и любопытным был.
