— Ребяты! — крикнул Федулков. — Ребяты, уберите его… — И тут же смолк, сбитый с ног. Рука у маляра была крепкая. Он поднял дворника, отряхнул, взял за грудки и двинул еще раз. Дворник влетел в ворота, рухнул мешком.
— О!
Михаил Егорович еще слегка его поучил и, очень собой довольный, вернулся к братьям.
— Нашел, с кем связываться! — рассердился Петр Платонович. — Старику морду набил, эка заслуга… — И утром, чуть свет, наведался в дворницкую.
Федулков лежал на лавке, накрывшись тулупом, стонал: «Я ему покажу… Попляшет, гад! В Бутырки пойдет… Сгною…»
— Лежи. И забудь. Он, если что, своим фабричным свистнет, набегут с Шаболовки и прирежут, — пригрозил Петр Платонович. — Им это просто. Лучше помалкивай.
Дворник так и сделал. Что же касается доктора, то все-таки пришлось ему открыть глаза и вот в связи с какими обстоятельствами.
23 января 1912 года автомобиль «руссо-балтик» модели С-24/40, пройдя расстояние в 3257 километров, первым финишировал в Монте-Карло, опередив 87 своих соперников.
Андрею Платоновичу Нагелю был вручен «Первый приз маршрутов», награда за самый длинный путь, пройденный без штрафных очков. Князь Луи вручил русскому экипажу бронзовую скульптуру работы Вольтона и еще севрскую вазу удивительной красоты, которую Нагель пообещал выставить в витрине Императорского петербургского автоклуба. Триумф был полный.
— Ничего подобного! — размахивая газетой, басил доктор Василий Васильевич. — Никто, ни один человек, искушенный в автомобильных вопросах, предсказать этого не мог! Но эта победа не даст желаемых результатов! Попомните мои слова, господин Мансуров.
— Почему? — возражал его собеседник, высокий господин, приехавший к доктору на мотоциклетке. Кузяев его запомнил, потому что он в прошлом году на Настю уж очень откровенно взглянул.
— Эта победа не организована правительством. Ни государь, ни иже с ним не имеют к ней ровно никакого касательства. А у нас празднуются только те достижения, кои благословлены свыше.
— Нет, но… — пытался вставить слово высокий, и ему это не удавалось.
— Поймите, Кирилл Николаевич, дорогой мой, — наступал доктор, — да вы хоть сто, хоть тысячу побед таких одержите, ничего не изменится! И почему Нагель? Кто такой? Каков чин? Бывший чиновник министерства путей сообщений? Ату его! Вот ежели б по личному распоряжению государя… Флигель-адъютант Кутайсов… Иной разговор! И деньги бы нашлись, и заказы определились. А так подозрение: не заграничные ли это происки, автомобиль, чтоб казну нашу по ветру пустить? И фамилия «Нагель» к столбовому российскому дворянству не подходит. И вообще…
Пока они спорили в доме, ничего страшного не предвиделось. Петр Платонович стоял во дворе, рассматривал мотоциклетку и хмыкал. Жидкая конструкция. Но день был солнечный. Вышли на улицу, сели на лавочку, доктора понесло:
— Технические свершения сами по себе ничего не дают. Нужны социальные преобразования! Вы говорите — паровоз, вы говорите — автомобиль, а я говорю — долой деспотизм!..
— Василий Васильевич, вы — доктор, я — инженер. Будем каждый заниматься своим делом. Оставим политику политикам.
— А это непростительно! Совершенно! Честно говоря, господин Мансуров, я не ожидал услышать от вас такое. Когда вся страна, вся Россия стонет под ярмом царизма…
Тут Петр Платонович понял, что ну ее мотоциклетку к шутам, надо уводить дворника, и куда подальше, а то крутится рядом. И увел.
Вечером, узнав, что с Федулковым надо быть осторожным, доктор ничуть не удивился. «Они давно за мной следят, — сказал, гордо сверкнув глазами. — Я готов! Пусть себе. А тварь эту я выкину за ворота завтра же!» Но завтра, подойдя к сторожке, доктор передумал выгонять Федулкова. Все-таки Федулков был жертвой. Не сам по себе он стал доносчиком. Таким его сделали обстоятельства. Вся мерзость самодержавия и социальной несправедливости. Ну, а что касается Петра Платоновича, то он с дворником ухо держал востро. Теперь он не за себя дрожал: боялся за семью. Осенью подарила ему Настька первого сына.
Новорожденного приняли в отцовскую рубаху, чтоб любил отец, и положили на лохматый тулуп, чтоб жизнь была богатой. Назвали Степаном. Был он крепенький, с синими глазками, с лысой макушкой. Платон Андреевич первый раз за много лет нарушил свой обычай, выпил кружку Ивановой браги с изюмом, охмелел и поучал счастливую Настьку, бледную и гордую: «Один сын — не сын! Два сына — полсына. Три сына — сын!» А уж когда прощались и Акулина Егоровна, улыбаясь и кланяясь, усаживала его, размякшего, в телегу, он шутейно погрозил молодым родителям: «Рожать вам да рожать и людям угрожать…»
Дядя Иван весело дернул вожжи: «Ну, пошла, застылая!» — и телега тронулась.
Через год Настька родила девчонку. Потом сына Яшку. Потом еще одного — Фильку и расцвела. В движениях появилась медлительность, угловатость вся пропала, и в Настькиных глазах со дна всплыло чего-то такое, что Петр Платонович глянул однажды и растерялся. И откуда что взялось, ничего не ясно!
