— В тот день их всех и расстреляли, как я вам рассказал. Вывели за дорогу и вот таким манером… И тогда я подумал, хотите — верьте, Геннадий Сергеевич, хотите — нет, что никогда в жизни нас фашист победить не сможет… — Кулевич развел руками. В большой комнате жена смотрела телевизор. Кипел чайник, горячие брызги падали на стол, накрытый клеенкой. — С нашим народом так нельзя! Нас не запугаешь. Пуганые. Мы этой крови и в империалистическую и в гражданскую повидали, а злость поднялась лютая, да… Чужому у нас такого не простят. Будут биться.
Вскоре установил Иван связь с партизанами. Ясно, детей было жалко, как им без отца, если фашист расстреляет, но ведь если и свои папку шлепнут, не легче. Передавал Иван в партизанский отряд продовольствие. Картошку пек и лепешки — партизанский харч. Сведения о гарнизоне собирал, предупреждал о всех намерениях коменданта.
Немцы выставили у избы два пулемета, один в сарае, дулом в поле, другой в бане — на лес. И каждую ночь лежали у тех пулеметов солдаты в тулупах и валенках. Морозило в ту зиму, как никогда.
Однажды ночью проснулся Иван от возни в сенях. Вылез из-под нар, припустил фитиля в лампе, глядь, а входная-то дверь настежь, солдаты втаскивают в избу корову и ногами ее в дверь просовывают. «Господа, господа, это унмоглих[10], — начал Иван. Глядит, а это совсем даже и не корова, замерзший солдат это.
Он как у пулемета в сарае лежал, так и окоченел до смерти.
— Во, думаю, дисциплина дисциплиной, а дурь человеческая безграничная! Тань, — крикнул он жене, — помнишь, как немец у пулемета замерз?
— Помню, — ответила жена, не отрываясь от телевизора.
— Геннадий Сергеевич, ведь до сараюшки рукой подать! Вон он. Крикни — сменят, если замерзаешь, а энтот как вцепился в пулемет, да так-от и лежал до своего часа.
— Может, он заснул?
— Заснул? Вы немцев не знаете. Не может немец у пулемета заснуть, у него бефель[11], в этом, заверяю вас с трибуны, его сила, но и его же слабина. Ведь крикни же товарищу, комераду, сменит на полчаса, отогреешься. Но нет…
В ту ночь, когда замерз германский пулеметчик, Иван Кулевич решил, что с такой тупой дисциплиной против русского духа идти нельзя совершенно.
— Иньциатива, она необходима, — говорил он, заваривая чай и негнущимися пальцами собирая чаинки, рассыпавшиеся на ладони. — На русскую нашу смекалку смекалка же и нужна, а они, фашисты, муштрой да злобой. Не тот, скажу, подход, да. От этого они войну и проиграли. Конечно, в стратегическом плане надо было нам с самого начала бронетанковые части применять. Клиньями его брать в окруженья. Но опыту не было… Между прочим, маршал Жуков из наших мест, да. Как раз с Угодского Завода. В Москве скорняком в молодые годы начинал и вот в маршала шагнул. Выучился. Отчаянной храбрости человек. Читали генерала Штеменко про генеральный штаб? Так он вспоминает, как Жуков в полный рост по передовой шел. Ему командир дивизии: «Пригнитесь, товарищ маршал». А он: «В ваших советах не нуждаюсь». Да. Решительный… Нашенский, дервинь, дервинь Калуга! Но с другой стороны, думаю, зачем он генерала обидел? Он ведь за маршала отвечает. Да еще младшие по званию тут.
В декабре началось контрнаступление. Выбили немцев из крупных населенных пунктов, а из Комарева они сами откатились и напоследок, уходя уж, подожгли Пятницкую церковь, где у них размещалась конюшня. Старинная была церковь, не так чтоб красивая, но памятник.
В тот день или на следующий рубил Иван дровишки в лесу, возвращается домой, глядь, а по зимнику два красноармейца идут, разрумянились на морозе, руками дают отмашку.
— Куда спешите, ребяты? — он их спрашивает.
— Да в деревню, — они отвечают. — Старосту ихнего идем вешать.
Тут с Иваном сделалось легкое помрачение взора, но хорошо, солдатики не заметили. А как в Комарево пришли, там партизаны. Красные флаги кругом, посреди улицы митинг, и партизанский командир говорит, что старосту Ивана Кулевича за его работу в тылу врага представляют к правительственной награде.
— В самый раз поспел.
— А то б повесили, — заметил я.
— Ну да, повесили! Я б дался, как же! Я ж не тот немец, что у пулемета рядом с домом замерз. Нашел бы выход.
Всего пробыл я в Комареве неделю, сходил в Сухоносово, с внучкой Дуни Масленки познакомился, получил от нее в полное свое пользование ворох старых писем, выцветших фотографий с облупленными краями, видел у нее те самые часы с кошкой. Про местных колдунов она мне рассказывала, про порчельников. Домой я вернулся возбужденный. Рассказал жене про Кулевича, про Комарево, про династию Кузяевых, как они от земли шли к заводу.
— Представляешь, как интересно! — говорил я. — История одной семьи за семьдесят лет. Или даже за сто! Люди, события, прошлое, будущее, переплетение времен. И современный завод — цель!
Теперь я вспоминаю, жена слушала меня внимательно, с доброй, вполне материнской улыбкой, но у нее на уме были другие дела.
— Знаешь, — сказала она, — я совсем забыла, Савичи приглашают нас к себе на дачу. На субботу и на воскресенье в Абрамцево, давай, Гена, а?
