Выскочили на Садовую. Набрали скорость и через каких-нибудь полчаса ехали уже по Тверской, обгоняя желтые с красным трамваи и рессорных лихачей на дутых шинах. На дутиках. У заставы свернули на Брестскую, а там было рукой подать до меблированных комнат, именуемых «Смоленск».
Ворота стояли настежь. Не сбавляя скорости, Кирюшка круто повернул и, ворвавшись во двор, осадил машину возле экипажного сарая.
— Приехали, ваше благородие! Вылазьте.
— Ты настоящий шофер, Кирилл! Я такой езды не видывал, вот тебе честное слово! Когда только ты выучился?
— Выучился, Митрич, выучился. Нужда научит. Зайца сельтерскую заставили разливать, косой боялся: шипит. Так били промеж ушей, и вот, превозмог! И еще теперь спички зажигает.
К автомобилю между тем подскочили два дерзких лакея. Рожи мятые. Подхватили чемоданы, понесли. «Кирюша, куда это они?» — «Ничего, разберемся». И от всей этой скорости, вдруг обрушившейся на него, Митя совершенно растерялся.
Жил Мансуров в третьем этаже. В его аккуратном номере у окна, завешанного густым тюлем, в зеленой кадке стоял фикус. На стене — ковер с русалкой. Возле печки на полу — березовые дрова. На случай, если станет холодно.
Старик половой принес самовар и еще блюдо с теплыми калачами, с маслом. «Благодарю, любезный, нам нужно быстро», — распоряжался Мансуров. Надо было отметить встречу. Друзья не виделись год с лишним, а это в молодые годы — срок.
Крикнули «ура!». Затем, утолив первый голод, не сговариваясь, оба инженера — уж как им хотелось выглядеть солидно! — но поснимали-таки черные свои пиджаки, расстегнули воротнички. Разговор начался о самом главном.
Заговорили о войне, о судьбах России, и, между прочим, сказано было, что, если б у нас отношение к инженерии и технологиям было иное, мы бы не имели позора Артура и Ляояна!
— Маленькая Япония сильней нас, господа, своей технической, да, да, организованностью. Инженерным подходом к делу!
— Дудки! Духом она нас сильней! Мы не знаем, за что воюем.
— Как же… За концессии по реке Яйлу, пропади она пропадом. Своего леса у нас, вишь, мало. Нам того кедрача подавай.
— Ельника.
— Прав старик Драгомиров: эта война макак с кое-каками — наш позор. Все у нас кое-как, а двадцатый век — век инженерии! Электричество, экспресс, телеграф, телефон… Что еще назвать? Все это меняет уклад жизни, а мы не успеваем, — сказал Макаровский, вздохнув печально. Был он рассудителен и, в отличие от своего коллеги, говорил неторопливо и сдержанно. Зато его коллега Базиль Строганов обладал характером совершенно необузданным. На лекциях он спорил с профессором Бенелюбским, тихим стариком в ермолке, не слишком талантливым механиком, но, в общем-то, милым человеком, и пытался на старости лет наставить его на путь истинный, предлагая по-новому считать многопролетные балки, но при этом в весьма решительных выражениях. «Ой, боюсь!» — охал профессор, пробуя свести все к шутке. Но Строганов крыл дальше. Его тогда чуть не исключили. Обошлось как-то.
Широкоплечий, с крепким затылком, стриженный под бокс, Базиль сидел, навалившись на стол, и в его татарских глазах полыхала всеразрушающая решительность. Он рвался в бой. Он знал про Бондарева, что Митя большое дело затевает.
К слову, инженер Василий Иванович Строганов был удивительно похож на писателя Куприна. Через десять лет, когда он станет знаменитым инженером, будет служить в Питере, на Невском его остановит цирковой человек, лукавый клоун Жакомино. Жакомино поклонится жене Строганова, а его ударит дружески по плечу: «Саша, так нельзя… Я тебя давно не видел…» Строганов попытается объяснить, что его зовут Васей, а не Сашей, это Куприн — Саша, но бывалый Жакомино подмигнет хитро и скажет шепотом: «А дамочка первым сортом. Прима! Но ничего, ничего… Я — могила!»
Но это через десять лет случится, а тогда в «Смоленске» спор разгорится не на шутку.
— Вспомните меня! Дойдет наша Вторая эскадра до японских вод, — кричал Кирюшка, — и тогда посмотрим, чья взяла! Мы — великая страна!
— Я сомневаюсь в успехе, — сказал Макаровский сухо.
— А я вообще желаю, чтоб мы проиграли эту войну! — пугаясь своей смелости, воскликнул Строганов. — Посудите, господа, что может принести победа? Усиление реакции? Триумф самодержавия? Чем хуже, тем лучше!
— Ну, знаешь ли! — возмутился Кирюшка, закусывая солянкой по-бородински. — Тебя послушаешь…
— Вас всех тянет на эмоции, на романтику, а я инженер, я ищу в явлениях рациональное начало. Меня вашими красивенькими словечками не купишь! Мне дело подавай. Что даст победа? Давайте прикинем.
— Мы не победим, — кисло улыбнулся Макаровский, и черные усики над его тонкой губой дернулись брезгливо. — Эта война проиграна, но неужели там, в верхах, не сделают выводов? Еще как сделают! Будьте покойны. Трон закачается.
— Да не почешутся они. Им и так хорошо.
