Старый лакей в позументах смотрел на него с удивлением. Кто такой? Откуда и зачем? «Извольте выйти вон, господин матрос»…
— Доложи хозяину, племянник из Тарутина пожаловал! — сказал Афанасий мрачно и скинул бушлат на руки тому лакею.
Старик встрепенулся, хотел что-то сказать, но Яковлев подошел к зеркалу, плюнул на ладошку, пригладил чуб, чтоб лежал волной.
— Давай двигай, кобел бесхвостый! Недосуг мне.
Лакей поспешил наверх. На каждой ступеньке останавливался, оглядывался, приседая, и делал бритым лицом гримасы. Боязно ему было.
— Давай, давай!
По причине нездоровья, выражавшегося в инфлюэнце, Георгий Николаевич находился дома, сидел у себя в кабинете и читал английского автора Макалея «Историю Англии».
— Из Тарутина? — удивился он. — Племянник, говоришь?
— Матросик. И сердитый жуть!
— Сердитый… Матросик… Из Тарутина… — Георгий Николаевич пожал плечами. — Ладно, зови. Господи, родственников только нам и не хватало…
Указал племяннику, куда сесть. Сразу же отметил про себя, что парень он не робкого десятка и глазищи наглые. Сказал с усмешкой:
— Значит, ты мой племянник? С какой стороны, объясни, только чур не врать.
И Афанасий начал рассказывать про отца, про Тарутино, где все Георгия Николаевича уважают, часто о нем говорят. Вспомнил деда-прасола.
Дядюшка слушал внимательно, не перебивал и вдруг оживился, блеснул слезой, велел жену звать и старшего приказчика Аполлона.
— Мы тарутинские, — шумел. — Мы Калужской губернии Боровского уезда. Вся наша фамилия из тех мест! Не какие-нибудь мы… Не немцы… Яковлевы Россию понимают… Дай я тебя, племяш, обниму. Африкановна, смотри, какой молодец. Люби его…
В тот же вечер Афанасий был представлен гостям как племянник из родных мест, где дед гнул спину в нужде, где отца пороли на конюшнях, чтоб Георгий Николаевич — ведь Гришкой же он был поначалу! — поднялся до таких высот.
— Господа, прошу любить да жаловать! Племянничек наш Афанасий Яковлев, матрос и кавалер. Экий герой, а!
Откуда мог знать Афоня, что прибыл на Якиманку очень кстати. Самое было время вспоминать свои народные корни, искать жилочки от земли. После Цусимы все надежды обратились к народу, к тому духу, который превратил удельное княжество Московское в великое государство. Не поднялся на войну русский народ! А поднялся бы, так от Японии и пыли бы не осталось на лоне вод!
Именитые гости оказывали Афанасию всяческое внимание и лишний раз удивлялись оборотистости Георгия Николаевича. Было ясно, по Москве пойдут разговоры о том, что Яковлев, несмотря на капитал, от родной земли не отрывается, живет ее заветами, весь плоть от плоти российский человек.
Георгий Николаевич пользовался в московских деловых сферах определенной репутацией. Он был богат, и спеси, присущей именитому московскому купечеству, было в нем предостаточно, однако не настолько, чтоб входить в первую десятку или даже в первую сотню семейств, составляющих цвет и гордость купеческой Москвы. Говорили, он масон и больших степеней. Но это не проверено. Чего не скажут…
В молодости он много путешествовал, плавал в Америку и караванным путем через Иран добирался в Индию. Там болел холерой. А может, просто расстройством желудка, иди проверь. Несколько лет жил в Англии и в Англии чуть было не женился, это точно, но вовремя представил себе на миг, как встретят его миссис в Замоскворечье. Вася Рябушинский рассказывал, что на личико была она смазлива, при этом, конечно, политес, то да се, обучена, но отличалась худосочностью корпуленции, и Георгий Николаевич понял, что из-за ее фигуры будет ему определенно конфуз в купечестве и, возможно, убытки в деле. Он попечалился, с горя запил было на британских на тех островах, но одумался и потом всю жизнь мучился, а находясь в плохом расположении, изводил свою Надежду Африкановну, урожденную Крашенинникову, вечными попреками, вспоминая ту англичанку. Она б и дом вела как следует быть, и от пирогов изжоги бы не было, и в великий пост семь недель, начиная с чистого понедельника, трескали бы не одни грибы! Прости, господи, грехи наши… Прости и помилуй.
Афанасию дали комнату во втором этаже, окружили заботой, лаской, все хорошо, но была одна непонятность. К столу не звали. Кормился он вместе с приказчиками и служащими конторы, которая помещалась во флигеле, что стоял на заднем дворе. Такая субординация могла показаться обидной, но по здравому размышлению Афанасий пришел к выводу, что дядя не иначе как имеет намерение познакомить его со своим делом, ввести в курс изнутри, и успокоился.
Главный приказчик Аполлон Сериков был косеньким, волосы расчесывал на прямой пробор, а подбородок брил до синевы, демонстрируя свою аккуратность. Он имел прозвище «Соловей-Разбойник», поскольку у того тоже, как известно, один глаз смотрел на Киев, другой — на Чернигов.
