Расстреливали одиннадцать приговорённых к смерти узников (7 членов семьи и 4 их приближённых) одиннадцать палачей. Узники сидели и стояли группой так, чтобы каждый был прекрасной мишенью. Палачи заранее договорились, кто в кого стреляет. Метились в сердце (чтобы меньше мучились – своеобразная забота!). Но после первых прогремевших выстрелов началось невообразимое.
Жертвы падали одна за другой, но почему-то не умирали. Кто-то вскакивал, метался, прикрываясь подушкой, кто-то кричал, стонал, ползал. Выстрелы продолжали греметь, пороховой дым заполнял клубами комнату, разъедал глаза. И в этом дыму продолжающим палить по шевелящимся силуэтам палачам чудилось что-то сверхъестественное, не укладывающееся в их атеистически промытые мозги. Искры, иногда даже снопы искр вылетали из тел расстреливаемых, пули визжали, рикошетили, а «убитые» продолжали и продолжали стонать и шевелиться. Даже больной мальчик, в которого, ползающего по полу, стреляли почти в упор из нескольких стволов, никак не умирал! Их что, защищает какая-то неведомая сила?
С широко распахнутыми глазами, уже не реагирующими на едкий дым, с трясущимися руками и бешено колотящимся сердцем палачи ступили на пол, где тёмной массой были раскиданы тела тех, кто ещё не так давно был силой и оплотом власти в огромнейшей и богатой стране. Теперь-то власти у них явно нет, нет даже и жизни, а вот власть-то… вот, наглядное доказательство, у кого теперь власть… власть-то теперь…
– М-м-м… м-м-м…
Несколько одновременно прозвучавших стонов «умерших» заставили сердца тех, кто вообразил, что ухватился за власть, чуть ли не выскочить из груди от страха и ужаса. Они что, после ЭТОГО ещё живы?!
Дрожь рук, да и всего тела, не унять было даже тем, что палачи вцепились в приведённые в боевую позицию штыки.
– Коли! Добивай! – жуткий шепот команды то ли почудился, то ли и в самом деле прозвучал.
Одно дело – орудовать штыком в рукопашной битве, когда и враг силён, и ты свою жизнь спасёшь только ценой смерти врага. Но совсем другое дело вонзить этот же самый штык, холодное отточенное лезвие бездушного железа, в тело беспомощно распластавшегося человека. В тело женщины, девушки, ребёнка. Но – будь проклят тысячу раз этот день, когда им причудился мираж собственной власти! – это придётся сделать. Надо. После того, что уже совершено ими, после того, что уже пережито. НАДО. Пути назад нет. Может быть даже, к сожалению.
Стонущих и шевелящихся прокалывали штыками, некоторых по нескольку раз. Штыки соскальзывали, не желали вонзаться в беспомощно-спокойную, но отчего-то жесткую, будто защищённую неким панцирем, плоть. Ни думать, ни осознавать это было некогда.
Мотор грузовика гудел неподалёку. Спешно проверили отсутствие пульса в каждом их одиннадцати тел и, завернув их в простыни, чтобы меньше пачкать капающей кровью полы, погрузили в кузов грузовика, прикрыв всех вместе одним брезентом.
Даже добраться до места временного «захоронения» расстрелянных не смогли без приключений. Несколько раз глох мотор, несколько раз застревали колесами в чавкающей грязи. А один раз застряли основательно и довольно надолго. Хорошо, железнодорожная будка оказалась неподалёку. У сторожихи набрали воды, чтобы охладить двигатель, тут же позаимствовали с десяток шпал. Пришлось попыхтеть, чтобы сначала приволочь их к топкому болотцу, где застряла машина, потом выстелить их и ещё вытолкать на них машину, чтобы миновать топь.
А небо светлело с каждой минутой. Скачущие впереди всадники гнали прочь появившихся некстати ранних деревенских жителей, отправившихся через лес в город. Усталые, измотанные, потерявшие счёт времени и досадным неувязкам чекисты и рабочие-большевики спешно завершали на сегодня своё грязное дело.
В условленном месте перекинули трупы на подводы и дальше в глушь передвигались уже без грузовика. Скинули трупы в безымянную шахту.
Ещё следственная комиссия установила, что на следующий день к заброшенной шахте было привезено большое количество бензина и серной кислоты. Тела убитых были вынуты из шахты, изрублены топорами, облиты бензином и кислотой и сожжены на кострах, обнаруженных недалеко от шахты.
Всё. Больше следователи ничего не обнаружили. Сколько ни искали, сколько ни допрашивали. Чья-то пуговица в шахте, чей-то отрезанный палец, вставная челюсть, даже останки маленькой собачки. Но трупов – нет. Одиннадцати трупов, которые невозможно бесследно сжечь на кострах. Трупов нет, поэтому просто сами кострища рядом с безымянной шахтой близ деревни Коптяки под Екатеринбургом были объявлены могилой и прахом царской семьи.
Трупов и даже чего-либо хоть отдалёно напоминающего останки царской семьи нет, и ползут слухи. О выжившем царевиче Алексее, о выживших Марии или Анастасии, о том, что все спасены, о том, что все погибли.
