Так что глаза выписаны, остальное со временем подтянется. Юль Иванна мне объяснила: «Глаза труднее всего поймать. А лицо меняется. Что делать? К сорока пяти меняется лицо! Да, да, да, Сонечка, меняется… Тебе сейчас сколько? Тридцать пять? О! Вот посмотришь, как все изменится через десять лет… Никуда не денешься. И, пока есть время, нужно откладывать деньги»…
Этот вывод показался мне странным, но Юль Иванна все объяснила: «Да послушай меня. Каждый день откладывай в свою копилочку хоть немножко, хоть сто рублей, но обязательно для себя положи. А потому что время идет. Мы толстеем, а мужчины молодеют. Да, мужчины молодеют. Хотя, конечно! Я на сорок пять не выгляжу! Да, я всегда выгляжу моложе. Мне надо похудеть, тогда я допишу себя».
Этот музей незаконченных картин мне понравился сразу, как только я в первый раз попала в гостиную Юль Иванны. Одна из картин смотрела прямо на меня. Это была неоконченная зебра. Зебра в ближнем ракурсе, наклон головы, глаза, ушки и полосатый бок. Зад и размах хвоста еще требовали доработки, но я решила не ждать. Легкая недосказанность всегда возбуждала мою фантазию.
Я спросила, продается это или нет. Юль Иванна сказала, что вообще-то эту зебру она писала дочке ко дню рождения, но, но, но… Но я ее уговорила и оказалась первым клиентом Юль Иванны. До меня все только ахали и чмокали, но никто не доставал деньги из кошелька.
Об этой зебре сразу же узнали прочие знакомые Юль Иванны. Они даже немного расстроились, что с первого взгляда не разглядели оригинальность этой картины.
– У Сонечки такой вкус… Такой вкус… – дразнила их Юль Иванна.
И прочие знакомые с замедленной реакцией попросили себе таких же лошадок. Тогда Юль Иванна уменьшила размер полотна вдвое, написала две копии моей зебры и продала их с радостью, но уже в три раза дороже.
– А как вы хотели? – она усмехнулась. – Цена картины растет вместе с признанием художника.
И вот в тот вечер после страшной посадки Юль Иванна хлопотала, а мы рассматривали картины и шептались про «Боинг».
На низком столике, вокруг которого сдвинулись мягкие кресла, появлялись закуски. Юль Иванна притащила настоящую венскую колбаску. Не какую-то там «Венскую», а настоящую венскую, из Вены. И балычок. Не тупейшую свинину, а настоящий мраморный балычок с тонкими прослойками беленького. И сырок. Не какой-нибудь там магазинный, а самый настоящий монастырский, из Вены. И наливочки, те самые, австрийские, на травках, в маленьких зеленых бутылочках.
Мы начали дегустацию.
– Это специальные венские наливки, – объяснила Юль Иванна. – У нас таких не купить. Только в Австрии, только в Австрии…
Юль Иванна суетилась, выходила из кухни с вилочкой, с тарелочкой, с салфеточкой, посматривала на часы и уточняла, что пирогу осталось минут десять.
– Ну присядь… – мы просили. – Присядь, дорогая. Расскажи, как отдохнула.
– Ой, и не спрашивайте… – закатила Юль Иванна свои знаменитые черные очи. – Ничего не помню… Ни Зальцбург, ни Вену… Все впечатление испортила эта страшная посадка. Мы чуть не разбились. Кружили над городом… Два раза пролетали над гипермаркетом… Сесть не могли. Что-то было не в порядке с самолетом… То ли подкрылок у него отваливался… то ли шасси не выпускались… Нам ничего не объяснили. Стюардессы бледные… Бледные-е-е-е! Забегали сразу, проверили у каждого ремни… А потом крыло левое пошло вниз! Самолет накренился. Мы с дочкой в хвосте сидели, нам все видно было. Я говорю: «Дочь, мы падаем». Она плачет. А я ей: «Да что уж теперь плакать… Теперь уж – все».
– Бедная девочка!
– А когда нас посадили… все такие бледные из самолета выходили. Стюардессы тоже бледные, даже не улыбались, и капитан не вышел. А люди!.. О, какие интеллигентные люди летели бизнес-классом! Когда самолет начал падать, никто и слова не проронил! Автобус подъехал. Все молча сели… – тут Юль Иванна призадумалась, вытерла руки фартучком и улыбнулась, так серьезно-серьезно, многозначительно улыбнулась. – Да… Вся жизнь… Вся жизнь пронеслась перед глазами… И вот она, смерть. Ведь всегда рядом смерть, всегда за спиной… А я еще в даже в Барселоне не была.
И мы тоже глаза подкатили, по стопочке хлопнули и призадумались. Шасси – не шасси… поле – не поле… бледные – не бледные… Какая разница? Ведь Юль Иванна с нами! И пирог уже вот-вот…
Но все-таки «Боинг» два раза полетал над гипермаркетом. Почему? Мне стало любопытно. Я куснула настоящую венскую колбаску и немножко возмутилась:
– Нет, ну надо же! И людям ничего не объяснили? Самолет чуть не разбился, а людям не сказали!
– Не сказали, не сказали… – Юль Иванна вздохнула. – Все не по-русски… Я ничего не поняла.
– Слава богу, обошлось, – мы успокоили хозяйку и поменялись наливочками. – Сейчас придет наш друг-летчик и все нам объяснит. Ты ему только все вот это вот расскажи, и он сразу поймет, что произошло с самолетом.
– Да, – все сразу поближе сдвинули кресла. – Он придет, и мы спросим, может, что-то слышно про этот австрийский рейс?
А как иначе? Мы же люди. Мы любопытны и бестактны. И поэтому, как только Юль Иванна убежала к пирогу, мы опять начали шептаться.