— Мама не совсѣмъ здорова, — ее нужно очень беречь: я не могу говорить съ нею откровенно. Бываютъ минуты, когда она сердечно обнимаетъ меня, глаза ея наполняются слезами, и въ такія минуты я надѣюсь, что все кончится хорошо. Но бываютъ дни, когда она жестока и несправедлива; она упрекаетъ меня въ томъ, что я ея не люблю, и говоритъ, что она вообще не знала въ жизни любви…. Видишь ли, папа, съ ней надо имѣть терпѣніе, потому что она должна ужасно страдать, воображая, что ея чувство любви не найдетъ никогда удовлетворенія.
Маркъ выходилъ изъ себя и кричалъ:
— Но зачѣмъ же она не вернется сюда?! Я все еще люблю ее больше жизни, и, еслибы она любила меня, мы были бы такъ счастливы!
Луиза съ ласковою шаловливостью закрывала ему ротъ рукой.
— Нѣтъ, нѣтъ, отецъ! Объ этомъ не надо говорить. Напрасно я завела этотъ разговоръ, — ты только напрасно разстроишься. Надо подождать. Я теперь постоянно около нея, и она должна убѣдиться, что только мы съ тобою и любимъ ее по-настоящему, — тогда она опомнится и пойдетъ за мною.
Иногда Луиза прибѣгала къ отцу веселая, сіяющая; глаза ея блестѣли отъ удовольствія, точно она одержала какую-нибудь побѣду. Маркъ зналъ причину такого настроенія и спрашивалъ ее:
— Ты опять ссорилась съ бабушкой?
— А! Ты замѣтилъ! Ты догадался! Да, это правда, она меня сегодня бранила цѣлый часъ, стыдила меня, что я не соглашаюсь конфирмоваться, расписывала мнѣ всѣ ужасы, которые меня ожидаютъ въ аду; она внѣ себя отъ злости и не можетъ мнѣ простить того, что она называетъ упрямствомъ.
Маркъ чувствовалъ приливъ бурной радости, видя, что его дочь такъ разумна и такъ тверда, и не поддается, подобно другимъ дѣвочкамъ, даже не чувствуя около себя его поддержки. Онъ жалѣлъ бѣдняжку, представляя себѣ, какъ трудно ей живется въ домѣ бабушки, гдѣ происходятъ постоянныя сцены, и гдѣ ей надоѣдаютъ самыми жестокими выговорами.
— Бѣдная дѣвочка! Тебѣ нужно много храбрости, чтобы переносить вѣчныя ссоры.
Но она отвѣчала съ улыбкой:
— О, нѣтъ, папа! Со мною нельзя ссориться. Я очень почтительна съ бабушкой; она, правда, иногда нападаетъ на меня, но я выслушиваю молча всѣ ея разсужденія и никогда не отвѣчаю ей ни слова. Когда она наконецъ кончаетъ свои обвиненія и уговоры, я говорю ей спокойно и съ подобающею скромностью: «Что дѣлать, бабушка, я поклялась отцу не конфирмоваться, пока мнѣ не минетъ двадцати лѣтъ, и должна исполнить свое обѣщаніе». Понимаешь, я всегда повторяю ей одно и то же и заучила эту фразу наизусть, не измѣняя ни единаго слова. Мнѣ, право, жаль бабушку: она просто слушать не можетъ моего отвѣта, и какъ только я начинаю свою фразу, она выходитъ изъ комнаты и захлопываетъ мнѣ дверь передъ носомъ.
Дѣвочка, конечно, страдала отъ постоянныхъ ссоръ и дрязгъ, но когда приходила къ отцу, то радостно обнимала его и скрывала свою печаль.
— Будь покоенъ! Я знаю, что дѣлаю, и меня никогда не заставятъ сдѣлать то, чего я не хочу.
Ей пришлось выдержать немало стычекъ, чтобы продолжать свое образованіе, такъ какъ она рѣшила поступить въ учительницы. Мать, къ счастью, была на ея сторонѣ, такъ какъ боялась въ будущемъ финансовыхъ затрудненій, зная, что бабушка раздаетъ свои сбереженія на дѣла благотворительности. Она теперь требовала, чтобы Маркъ платилъ за содержаніе жены и дочери, желая ему этимъ сдѣлать непріятность. Но Маркъ, несмотря на то, что ему не легко было отдавать имъ большую часть своего скуднаго жалованья, все же былъ счастливъ тѣмъ, что оставался кормильцемъ семьи и сохранялъ съ ними хотя матеріальную связь. Конечно, ему самому приходилось плохо, и ихъ хозяйство съ Миньо страдало во многихъ отношеніяхъ, но онъ все же гордился тѣмъ, что Женевьева была тронута его великодушіемъ и охотно согласилась, чтобы Луиза подготовлялась къ самостоятельной жизни. Дѣвушка ревностно посѣщала мадемуазель Мазелинъ и уже сдала первый экзаменъ и подготовлялась ко второму, что опять дало поводъ къ столкновенію съ госпожой Дюпаркъ, которая ненавидѣла науку и полагала, что дѣвицѣ достаточно знать катехизисъ и больше ничего. Луиза всегда почтительно ей отвѣчала: «Да, бабушка! Разумѣется, бабушка!» пока та наконецъ не обрушивалась на Женевьеву, которая, въ свою очередь, выведенная изъ терпѣнія, отвѣчала ей довольно рѣзко.
Однажды Маркъ, выслушивая сообщенія дочери, былъ удивленъ нѣкоторыми подробностями и спросилъ:
— Неужели мама поссорилась съ бабушкой?
— Да, папа, онѣ ссорились два или три раза. Мама, какъ ты самъ знаешь, не стѣсняется; она очень раздражительна, часто кричитъ и уходитъ въ свою комнату, гдѣ сидитъ, надувшись, по цѣлымъ днямъ.
Маркъ слушалъ слова дочери и старался не выдавать безумной радости, которая закралась ему въ душу.
— А что, госпожа Бертеро вмѣшивается въ эти ссоры или молчитъ по обыкновенію?
— О, бабушка Бертеро не говоритъ ни слова! Мнѣ кажется, что она на сторонѣ мамы, но не смѣетъ за нее вступиться, боясь получить выговоръ отъ бабушки… У нея такой жалкій видъ: бѣдняжка страдаетъ втихомолку.
