Въ Бомонѣ все общество, всѣ политическіе дѣятели чувствовали немало смущенія. Депутатъ Лемарруа, бывшій мэръ города, терялъ почву подъ ногами; этотъ представитель крайнихъ радикаловъ боялся, что его унесетъ и смоетъ новая струя, готовая перемѣшать всѣ партіи, и что струя эта представитъ собою живыя силы народа. Поэтому въ салонѣ госпожи Лемарруа господствовало еще сильнѣе реакціонное направленіе. Въ немъ часто можно было встрѣтить Марсильи, представителя интеллигентной молодежи, надежду передового умственнаго движенія Франціи; депутатъ переживалъ очень тревожное время: онъ не зналъ, какъ бы ему ловчѣе поддержать личные интересы среди политической сумятицы, и боялся, что его провалятъ на выборахъ. Салонъ госпожи Лемарруа посѣщалъ также и генералъ Жарусъ; онъ сдѣлался совсѣмъ незначащею личностью, съ тѣхъ поръ, какъ на него перестали разсчитывать для вооруженнаго сопротивленія; госпожа Жарусъ продолжала всячески преслѣдовать и оскорблять своего мужа, но она теперь до того похудѣла и высохла, что бросила свои амурныя похожденія. На собраніяхъ госпожи Лемарруа появлялся и префектъ Энбизъ, со своей женой; оба желали одного — жить въ миру со всѣми партіями, потому что таково было желаніе правительства; они улыбались направо и налѣво и обмѣнивались рукопожатіями, боясь всякаго скандала, какъ огня. Пересмотръ дѣла Симона угрожалъ большими осложненіями на выборахъ. Марсильи и самъ Лемарруа, не признаваясь въ этомъ, рѣшили спѣваться съ реакціонной партіей, во главѣ которой стоялъ Гекторъ де-Сангльбефъ, рѣшившійся разбить въ дребезги партію соціалистовъ, а главное — сокрушить Дельбо, торжество котораго становилось очевиднымъ, еслибы ему удалось сласти невинно-осужденнаго мученика. Поэтому признаніе Жакена должно было серьезно смутить все общество, такъ какъ теперь пересмотръ процесса становился болѣе чѣмъ вѣроятнымъ. Симонисты торжествовали; антисимонисты пребывали нѣсколько дней въ самомъ подавленномъ настроеніи духа. На бульварѣ Жафръ, гдѣ собиралось избранное общество, только и рѣчи было, что объ этомъ дѣлѣ. «Маленькій Бомонецъ» напрасно печаталъ ежедневно, что пересмотръ будетъ отвергнутъ большинствомъ одной трети голосовъ: волненіе все же не утихало; друзья церкви справедливо боялись, что результатъ будетъ какъ разъ обратный, потому что понимали то броженіе, которое происходило повсюду.
Представители науки почти всѣ были убѣжденными симонистами, но они боялись радоваться, такъ какъ уже нѣсколько разъ ошибались въ своихъ ожиданіяхъ. Особенно радовался директоръ Форбъ, надѣясь, что его оставятъ наконецъ въ покоѣ и не будутъ требовать отставки Марка Фромана. Несмотря на то, что онъ всегда старался держаться въ сторонѣ отъ всякихъ дѣлъ и предоставить полную свободу дѣйствій инспектору Де-Баразеру, онъ все же принужденъ былъ намекнуть послѣднему, что придется пожертвовать Маркомъ. Самъ Де-Баразеръ наконецъ не въ силахъ былъ противостоять давленію общественнаго мнѣнія и сообщилъ Сальвану свои опасенія, что имъ придется разстаться съ такимъ хорошимъ учителемъ; Сальванъ былъ въ отчаяніи. Тѣмъ сильнѣе была его радость, когда Маркъ пришелъ къ нему и разсказалъ о вѣроятномъ рѣшеніи кассаціоннаго суда въ пользу пересмотра дѣла Симона. Сальванъ обнялъ его и сообщилъ о тѣхъ опасностяхъ, которыя угрожали Марку; устранить ихъ могло только торжество правды, новое рѣшеніе суда.
— Мой дорогой другъ, — сказалъ онъ ему, — еслибы дѣло не было назначено къ пересмотру, ваша отставка была бы неизбѣжна: вы слишкомъ увлеклись, и реакція требуетъ этой жертвы… Я буду безгранично счастливъ, если вы восторжествуете и наша свѣтская школа будетъ спасена!
— Да, положеніе ея отчаянное, — отвѣтилъ Маркъ: — то, что намъ удалось отвоевать, слишкомъ незначительно; суевѣрія и невѣжество царятъ всюду, несмотря на ваши усилія дать школамъ хорошихъ наставниковъ.
Сальванъ замѣтилъ съ непаоколебимымъ убѣжденіемъ:
— Потребуются нѣсколько поколѣній энергичныхъ работниковъ, но, все равно, мы будемъ трудиться и достигнемъ цѣли.
Маркъ еще больше убѣдился въ томъ, что побѣда близка, когда, выходя отъ Сальвана, встрѣтился съ Морезеномъ; тотъ устремился къ нему, какъ только его увидалъ.
— Ахъ, дорогой господинъ Фроманъ, какъ я радъ васъ видѣть! — воскликнулъ онъ. — Мнѣ, право, ужасно жаль, что наша служба отнимаетъ все время, и не удается удѣлить часъ-другой на посѣщеніе добрыхъ друзей.
Съ тѣхъ поръ, какъ былъ поднятъ вопросъ о пересмотрѣ дѣла, Морезенъ утратилъ всякій покой. Когда пропись изъ школы братьевъ и оторванный Филибеномъ уголокъ были найдены, ему вдругъ показалось, что въ этомъ дѣлѣ онъ держался совершенно невѣрной политики, открыто вставъ на сторону антисемитовъ; онъ былъ увѣренъ въ томъ, что кюрэ сумѣютъ вывернуться изъ какого угодно затрудненія, а теперь его взяло сомнѣніе: а что, если они проиграютъ партію, — тогда и онъ погибнетъ. Морезенъ наклонился къ Марку и сказалъ ему на ухо, несмотря на то, что на улицѣ никого не было:
