Но слова, сказанныя госпожою Дюпаркъ, не давали ему рокоя. Еслибы онъ заявилъ о томъ, что узналъ, — кто повѣрилъ бы его разсказу? Себастіанъ, разумѣется, не отрекся бы отъ своихъ словъ: онъ подтвердилъ бы, что видѣлъ пропись у своего кузена, и что тотъ принесъ ее изъ школы братьевъ. Но какое значеніе имѣло бы показаніе десятилѣтняго мальчика, еслибы его мать, къ тому же, опровергла это показаніе? Ему нуженъ былъ самый документъ; а разъ онъ уничтоженъ, дѣло не можетъ быть выиграно. Чѣмъ болѣе онъ раздумывалъ, тѣмъ больше убѣждался въ томъ, что этотъ фактъ не поможетъ дѣлу, и что приходится еще ждать до болѣе благопріятнаго времени. Но для него самого показаніе Себастіана имѣло громадное значеніе. Оно какъ бы облекло въ опредѣленныя формы его глубокое убѣжденіе въ невиновности Симона; прежде Маркъ вѣрилъ лишь на основаніи логическихъ выводовъ, теперь онъ имѣлъ ясное доказательство.
Виновникомъ былъ одинъ изъ братьевъ; оставалось сдѣлать еще шагъ и узнать, кто именно; судебное слѣдствіе установило бы этотъ фактъ. Но приходилось еще ждать, надѣяться на силу, присущую правдѣ, которая, въ концѣ концовъ, раскроетъ истину. Но съ этой минуты страданія его еще возросли, и въ немъ громко заговорила совѣсть. Сознавать, что несчастный мучится, что настоящій преступникъ находится здѣсь, среди людей, и, высоко поднявъ голову, празднуетъ свое торжество, и не быть въ состояніи громко заявить объ этомъ, доказать невиновность мученика, — все это страшно волновало Марка; онъ возмущался противъ соціальныхъ условій, противъ эгоизма людей, которые прикрывали ложь изъ личныхъ интересовъ! Онъ потерялъ сонъ; тайна, которую онъ носилъ въ себѣ, терзала его душу постояннымъ укоромъ, напоминая ему ежечасно объ его долгѣ по отношенію къ несчастному; не было часа, когда бы онъ не думалъ о предстоящеи ему миссіи и не отчаивался отъ невозможности ускорить ея исполненіе.
У Лемановъ Маркъ даже не обмолвился относительно признанія Себастіана. Къ чему было давать этимъ несчастнымъ призракъ надежды? Жизнь ихъ не переставала носить тотъ же суровый характеръ; письма съ каторги наполняли ихъ души отчаяніемъ, а люди продолжали кидать имъ въ лицо имя Симона, какъ самое жестокое оскорбленіе. У Лемана заказчики все убывали; Рахиль не смѣла выходить изъ дому и продолжала носить трауръ, какъ неутѣшная вдова; ее пугала будущность дѣтей; она боялась той минуты, когда они все поймутъ. Маркъ сообщилъ о томъ, что случилось, только Давиду, въ которомъ ни на минуту не ослабѣвала рѣшимость доказать невиновность брата. Въ своемъ геройскомъ самоотреченіи онъ все время оставался въ сторонѣ, стараясь ни въ чемъ не проявлять своихъ стремленій; но не проходило часа, въ которомъ бы онъ не напрягалъ своей воли для возстановленія чести брата; это сдѣлалось какъ бы цѣлью его жизни. Онъ думалъ, разслѣдовалъ, старался напасть на слѣды, но ему приходилось постоянно начинать сначала, потому что до сихъ поръ не удавалось овладѣть серьезною уликою. Послѣ двухлѣтныхъ розысковъ онъ не добился ничего сколько-нибудь важнаго. Его подозрѣніе, что предсѣдатель суда Граньонъ сдѣлалъ какое-то сообщеніе присяжнымъ во время ихъ послѣдняго совѣщанія, подтвердилось, но не было явныхъ уликъ, и онъ даже не могъ себѣ представитъ, какими способами онъ добьется точныхъ доказательствъ. Это нисколько не парализовало его энергіи; онъ готовъ былъ употребить десять, двадцать лѣтъ, всю жизнь на то, чтобы открыть наконецъ настоящаго преступника. Сообщеніе Марка поддержало его мужество и терпѣливую настойчивость. Онъ вполнѣ раздѣлялъ мнѣніе Марка пока не придавать этому дѣлу огласки, такъ какъ сообщеніе Себастіана не могло имѣть значенія безъ вещественнаго доказательства. Оно дало имъ только лишнюю надежду, что правда наконецъ восторжествуетъ. И Давидъ снова принялся за розыски спокойно, не торопясь, дѣйствуя съ самою тщательною осторожностью.
