В комедиях Рязанова этого идеального человека действия не было и быть не могло. Его герои практически никогда не действуют — даже дать пощечину или спустить с лестницы составляет для них известную проблему. Они бесконечно разговаривают, спорят, сомневаются, убеждают. Их внутренние монологи разворачиваются с помощью стихов Белы Ахмадуллиной (что, конечно, гораздо больший абсурд, чем путешествие Ивана Васильевича во времени).
Неправильно было бы сказать, что Рязанов отражал образ советского интеллигента 1960–1970-х. Советский интеллигент того времени был очень разный. Шурик — советский интеллигент. Герои «Девяти дней одного года» или «Иду на грозу» — советские интеллигенты. Рязанов скорее конструировал определённый подвид советского интеллигента и своими картинами предоставил ему конкурентное преимущество над другими подвидами.
Именно запертый в стенах своей хрущобы, погружённый в быт, скорее отбывающий службу, чем трудящийся и творящий, занятый выстраиванием сложной и запутанной архитектуры тесного человеческого мирка, погружённый в поэтические грезы, сомневающийся и остро рефлексирующий «рязановский человек» в конечном счёте выиграл осенний марафон социальных типов эпохи «застоя», в то время как его конкуренты сгинули где-то между 1975 и 1980 годами.
На мой взгляд, связано это было с тем, что Рязанов наиболее точно уловил основное содержание той эпохи, в которой главным были не великие свершения, не драматическое противостояние личности и косной среды, а как раз поиск бытового уюта и концентрация капитала.
Советская власть не менее успешно, чем капиталистические системы Запада, воссоздавала имущественный капитал после его колоссального общемирового дефолта между 1914 и 1945[34]. Если кейнсианский Запад в период «золотого тридцатилетия» 1945–1975 пошёл по пути увеличения доходов трудящихся, то «антикапиталистический» Советский Союз пошёл по пути создания и бесплатной раздачи капитала — движимого имущества. И для Запада основной формой капитала в этот период становится жильё, но в СССР оно было единственной легальной формой недвижимости и создавало новый образ жизни.
Вокруг становилось слишком много вещей, и детям советских коммуналок требовалось выработать стиль взаимодействия с этими вещами, выработать, так сказать, новую буржуазность. Рязанов создал канон этой новой буржуазности.
Советская власть к тому моменту оставила только один вариант буржуазности — пошлое бескрылое мещанство, оцениваемое сугубо отрицательно. И вот герои Рязанова отчаянно борются с мещанством. Но эта борьба приводит не к торжеству идеалов коммунистической безбытности, а именно к выработке нового быта, новой лучшей жизни.
Как весело, не бюрократически и не мещански встретить новый год в коллективе? Вам ответит «Карнавальная ночь».
Как перестроить тяжеловесный скверный ресторан с портьерами и картинами в уютное молодёжное кафе с коктейлями и твистом? Вам ответит «Дайте жалобную книгу».
Как превратить начальницу-мымру, лютующую над статистическим учреждением, в эффектную светскую женщину? Вам расскажет «Служебный роман».
Как правильно отметить новый год уже не в коллективе, а в своих маленьких новополученных квартирках? Смотрите «Иронию судьбы».
Некоторые рязановские комедии, как «Зигзаг удачи» и, особенно, «Берегись автомобиля» вообще могут служить иллюстрациями к пассажам книги Пикетти о равенстве в распределении доходов, сделавшем столь счастливым «золотое тридцатилетие». Деточкин не борется с частной собственностью, не «обобществляет» автомобили. Его задача сводится к тому, чтобы уменьшить социальное неравенство за счёт тех, кто получил несправедливые и неконкурентные преимущества. По сути, его похищение автомобилей является аналогом кейнсианского прогрессивного налога. Если в рязановском мире и существует социализм, то этот социализм — шведский.
Рязанов в каком-то смысле был светлым двойником Юрия Трифонова и Василия Белова. Первый в своих городских повестях показал позднесоветского человека с жильём с его мрачной, удушающей все лучшие чувства стороны. «Обмен» оказывается мистической операцией, превращающей интеллигента в существо мелкое и мутное. Деревенщик Белов в «Воспитании по доктору Споку» и «Всё впереди» и вовсе определил новобуржуазный советский быт как апокалипсис русской души.
Рязанов старался показать, что быть можно дельным человеком и думать об остеклении дверей. Именно об этом ставшая культовой для нескольких поколений советских новых буржуа «Ирония судьбы» — и люди с обоями и чешским гарнитуром умеют чувствовать, мыслить, переживать и даже петь голосом Пугачевой (ещё одна случайно возникшая метафора эпохи).
Однако к концу 1970-х «золотое тридцатилетие» и период восстановления капитала для всего мира закончились. Образовавшийся новый собственник прочистил горло и во весь голос стал требовать власти и прав, разгоняя «халявщиков и дармоедов». Строй, который стремился дать всё и всем, закончился, и началась эпоха передела доходов и собственности.
