Другое дело, что американским кинокритикам и жюри может не хватить интеллекта все эти намеки понять. Интерпретации российского кино западными критиками весьма извращённы. Так, агрессивная проповедь межпланетной толерантности, дремучая русофобия и разъяснение того, что от ПВО и ПРО — один вред в «Притяжении» Федора Бондарчука, оказались недоступны кинообозревателям лондонской «Таймс» и те на полном серьёзе начали обличать режиссёра в путинской милитаристской пропаганде… Если Звягинцев, несмотря на все свои старания, попадёт в ту же интерпретационную ловушку, — это будет довольно комично.
Никаких кинематографических оснований для того, чтобы чествовать «Нелюбовь», не существует. Это фильм откровенно слабый, снятый с большим неуважением, если не сказать — презрением к зрителю. Сценарий и видеоряд постоянно не согласуются между собой — очевидно, что они предназначены не для российского зрителя, живущего в том же мире, а исключительно для западного, не знающего устройства московской жизни. Живя в том же мире, что и герои, непрерывно испытываешь раздражение от лишённых всякого смысла искажений.
Ощущение гротесковой нереалистичности оставляют не только озлобленно-карикатурные составляющие фильма, такие как проходящая сквозь него ритуальная ненависть к православию, монастырям, иконам (икона появляется в кадре один раз — на календаре у омерзительной матери главной героини, при этом никаких признаков религиозности в офисе православного бизнесмена нет), к самому слову «Бог», иногда доходящая до анекдотических нелепостей, вроде слова «фундаменталист» из уст простоватой женщины-косметолога. Ещё абсурдней выглядят попытки Звягинцева показывать гламурную бездуховность москвичей и столичный быт, тут запутывается даже хронотоп.
Супруги сообщают, что их бабушка живёт «2,5 часа по киевскому направлению», их засветло немедленно отправляют к ней, они едут в темноте, приезжают в темноте, проводят на даче тещи не более часа, и… возвращаются, ещё не доехав до Москвы, засветло. То есть их поездка вместо 6–7 занимает 12–14 часов. Герои живут в дизайнерских квартирах, совершенно не соответствующих ни у кого, кроме, разве, любовника-бизнесмена, ни их психологии, ни материальному положению («на нём кредиты висят» — какие кредиты? На машину? Ерунда же. На квартиру? Но если квартира в ипотеке, то её нельзя продать). Иной раз режиссёр вовсе не задумывается о функционале и назначении вещей, как в случае с автоматической беговой дорожкой… на улице под снегом.
Отдельное чувство неудобства, которое дошло бы до стыда за режиссёра, если бы он предварительно не вызвал к себе неприязнь, создают в «Нелюбви» попытки изобразить искусство. «Смотрите, вот это дерево на фоне неба. Вы всё это видели у Тарковского, Шепитько и Бондарчука, но я покажу вам ещё раз». «Смотрите, вот тут заброшенная База. Это „Зона“ из „Сталкера“. Вы же давно её не видели — так вот посмотрите». «Сейчас врублю вам „Солярис“. Вот любимые Тарковским „Охотники на снегу“ — холмы, маленькие люди, катания на санках и коньках, в общем, полный Брейгель». Охотников, правда, нет — изумительное упущение, вставленные в левый нижний угол кадра поисковики в своих оранжевых жилетах, может быть, ещё и с собакой, создали бы нечто действительно оригинальное. А так — увы.
Вряд ли на политически озабоченное жюри «Оскара» произведут впечатление отсылки к Тарковскому. Во-первых, Андрей Арсеньевич ни разу даже не номинировался на «Оскар», он совершенно не американского формата режиссёр. Во-вторых, «Тарковскому» уже дали «фильм года» два года назад за «Выжившего» Алехандро Иньяритту, причём там цитатность доходила буквально до плагиата. Но «плагиат» этот сделан несоизмеримо талантливей и точнее, чем у Звягинцева, хотя бы потому, что свободен от антихристианской одержимости российского режиссёра.
Другое дело, что жюри «Оскара», если его грамотно антирусски настроить, может понравиться содержание фильма, представляющего собой настоящее объявление войны самим основам русской цивилизации. Но до этого надо ещё додуматься. На поверхности «Нелюбовь» — это заурядный звягинцевский фильм типа «Елены»: берутся персонажи, которых в быту мы не определили бы иначе, чем «инфернальные мрази», и представляются как типичные представители нашего современного общества. Вина этих персонажей последовательно возлагается на православие, путинское самодержавие и русскую народность.
