Ваня уловил направление, подбежал к большой воронке и недоуменно уставился на ее дно. Никого внутри не было.
— Что за хрень? — он пристукнул себя ладонью по уху. — Контузило, что ли…
А потом увидел, как земля на ее дне слабо шевелится.
— Твою же мать!
Через пару минут Иван вместе с Демьяненко выкопали командира отделения противотанковых ружей, с которым Ваня схлестнулся в спецлагере. Едва живого, но даже без царапины.
И тут же сами потащили его в лазарет. Спасать, конечно, а еще, чтобы не собирать трупы вместе с остальными.
А на обратном пути, Ваня снова увидел военврача второго ранга Елистратову Варвару Сергеевну. Врачиха сидела возле входа в блиндаж, где проводили операции и безуспешно пыталась подкурить, ломая спички одну за одной.
Ваня молча подошел и протянул ей на открытой ладони трофейную немецкую бензиновую зажигалку.
Варвара Сергеевна, взяла ее, посмотрела на Ваню и едва заметно улыбнулась.
— Спасибо… — и виновато пожала плечами. — Руки дрожат, не могу уже оперировать… — а потом вгляделась в Ваню и удивленно протянула: — А мы с вами раньше не встречались, красноармеец? Странно, вроде нет, но что-то такое неуловимо знакомое в вас есть…
Ваня пожал плечами. Признаваться в том, что одиннадцать своих жизней назад, он показывал Варваре Сергеевне свой стоячий член, Иван не собирался.
Врачиха подкурила, хотела отдать зажигалку, но Ваня не взял и ушел.
Эта встреча загадочным образом растопила лед в сердце. Иван улыбнулся и вслух пообещал себе:
— А я ее, все-таки трахну!
— Кого это ты трахнешь? — позади раздался голос ротного.
— Кого-нибудь, товарищ майор! — нашелся Иван.
— Аа… — майор недоверчиво покрутил головой, словно разыскивая кого боец собрался поиметь, а потом неожиданно спокойно, по-доброму улыбнулся Ивану. — А ты… ты молодец, красноармеец Куприн.
Ваня в первый раз с момента попадания в роту слышал спокойный голос ротного, без рычания и матюгов и оттого слегка растерялся.
— Молодец, — повторил майор. — Я видел, ты первый ворвался в траншею. За такое медаль положена. Но… — он виновато пожал плечами. — Но тебе не дадут. Но я все равно напишу представление. Может хотя бы срок скостят, если твои вовремя подсуетятся.
Ваня не понял, кто это для него «свои», но, естественно, переспрашивать не стал.
— Это на тебя уже второе будет, — сам себе рассказывал майор. — Лихой ты парень. Но особо не рассчитывай. Наступление идет быстро, непонятно, когда представление до штаба доберется, а пока его рассмотрят… э-эх… — он махнул рукой. — Ну да ладно. Иди, служи…
Ваня откозырял и убрался, ломая голову над тем, кто «свои» должны подсуетиться.
Но так и не решил загадку.
Ночка выдалась неспокойной, и это, мягко говоря. Артиллерия не умолкала ни на минуту, потом немцы контратакой вышибли наших с позиций впереди, они откатились почти к расположению штрафной роты, опять пошли в атаку и уже вшибли немцев, а еще сверху постоянно надоедливо зудели самолеты.
Словом, заснуть удавалось всего пару раз на пару минут.
А утром штрафную роту снова погнали вперед, но перед выходом расстреляли красноармейца Хливкого…
Инструкция для особых отделов НКВД СЗФ по борьбе с дезертирами, трусами и паникёрами. Параграф § 4. Пункт «д»
Остатки роты построили, не особо озаботившись ранжиром и прочими уставными заморочками, потом двое красноармейцев притащили Хливкого. Притащили, потому что он сам идти не мог или не хотел, безвольно висел в руках и тихонечко, монотонно, на одной тональности выл. А когда отпустили, упал на колени, опустил голову и обхватил ее руками.
Рядом с ним стал особист и быстро, безразличным голосом, зачитал с мятой бумажки приговор.
Ваня его не слушал, в память врезались только отдельные слова: «малодушие», «трусость», «дезертирство», «военное время», «без суда и следствия», «высшая мера социальной защиты», «расстрел» и «привести в исполнение немедленно».
После чего Огурцов неспешно достал из кобуры свой «Токарев» и выстрелил Хливкому в затылок.
Тот ткнулся лицом в землю, два раза резко дернул ногами и затих.
Сразу после этого штрафникам отдали команду готовиться к маршу.
Ваня прекрасно понимал, для чего Хливкого расстреляли без суда и следствия перед строем; для назидания, для того, чтобы показать личному составу, что никто с ними церемонится не будет. Дабы даже в мысли не закрадывалось, что, если смалодушничаешь, то останешься в живых.
