Я сминаю послание в кулаке и бросаю в мусорную корзину. Не собираюсь я никуда подниматься. Точнее, собираюсь, но исключительно в свою комнату. Созвонюсь с Рэбел, узнаю, как дела в магазине. Или с мамой. Или же продолжу поиски упоминаний имани в интернете, пока что неудачные. Не знаю, что там накопал Хантер, но это что-то не лежало на поверхности либо называлось иначе. Либо было просто приманкой, о которой не получалось не думать.
В общем, я направлялась в свою комнату, но вместо коридора на третьем свернула на лестницу, ведущую еще выше. Если там Доминик, мне же ничего не мешает развернуться и уйти!
Поэтому я поспешно толкнула дверь и замерла.
Я не была на чердаке со дня вечеринки, но с того дня здесь все изменилось. Гамак и кресла-мешки отсюда убрали, зато теперь вдоль стен расставили книжные шкафы, от пола до потолка заполненные книгами. У окна расположился огромный письменный стол из орехового дерева и кресло, даже на вид манящее своим удобством. Все эти изменения будто сделали чердак светлее и больше.
Но не это заставило меня застыть на пороге, а потом, словно зачарованной, направиться к другому окну.
Мягчайший ковер заглушил мои шаги, но сейчас мне было вовсе не до ковров. Я остановилась возле крошечной кроватки с белоснежным кружевным балдахином и с каруселью из стаи фигурок серебристых волков. Внутри было такое же крошечное одеяльце, и только от одного вида этого одеяльца внутри меня что-то дрогнуло.
А может, задрожала я вся.
Это как удар под дых.
Запрещенный.
Болезненный.
Потому что я вдруг впервые представляю своего ребеночка. Маленькую улыбчивую девочку в белой распашонке. Или как там называется одежда для младенцев? Я честно никогда не интересовалась этим. Не ходила по детским магазинам, не выбирала игрушки, даже не держала малышей на руках.
А вдруг я не справлюсь? Получится ли у меня стать хорошей матерью? Нет, не хорошей — лучшей. Ведь моя девочка будет особенной, и сила имани не имеет к этому никакого отношения.
Она будет особенной, потому что она будет моей.
Я не лгала, когда говорила, что мне очень страшно. Страшно не справиться, не оправдать ожиданий крохотного существа, выбравшего меня своим проводником в этот мир. Страшно не суметь защитить ее. Я и себя-то не могу защитить, не говоря уже о ком-то еще?
Я коснулась одного из серебристых волков. Стая. Даже тут Доминик выпендрился! Но если верить Хантеру, она нужна моей дочери. Ее стая. Я просто не смогу дать ей то, что дадут вервольфы. И дело не только в знаниях. Она будет среди своих.
А я? Буду ли среди своих я?
Да, Клара и большая часть из стаи Доминика отнеслись ко мне хорошо. Но что дальше? Без доверия между мной и их альфой ничего не получится.
Я слышу шаги (на этот раз Доминик не скрывается), но не оборачиваюсь. Вместо этого отнимаю руку от игрушки и интересуюсь:
— Предлагаешь нам с дочерью поселиться на чердаке?
— Ты можешь жить где угодно. Даже в подвале.
— Но обязательно в этом доме. — Я не спрашиваю, я знаю ответ и на этот раз поворачиваюсь к нему. — Зачем это всё?
Судя по всему, Доминик не брился со вчерашнего дня, поэтому его щеки и подбородок украшает густая щетина. И он мрачный. Очень. Давно я не видела его таким мрачным.
— Что — всё?
— Эти игрушки. Это маленькое одеяло. — Я развожу руками. — Эти книги. Ты рассчитываешь, что я растаю и снова стану хорошей, доброй Чарли? Или, вернее будет сказать, удобной.
Он сдвигает брови.
— Если бы я хотел удобную женщину, вряд ли бы выбрал тебя.
— А зачем ты вообще меня выбрал, Доминик? — Я даже не злюсь. Почти. — Со мной же сложно.
— Потому что ты моя пара.
— Это я уже слышала. Но, очевидно, у нас с тобой совершенно разные представления о том, что это значит.
— Очевидно, что так.
Он приближается ко мне, хотя вернее будет сказать, идет к кроватке, потому что, приблизившись, смотрит не на меня, а туда, где бы мог спать наш ребенок.
— Ты права, Шарлин. В том, что я вервольф, а ты человек, и ты не можешь увидеть мой мир таким, каким вижу его я.
Я улавливаю его напряжение, а вместе с тем усталость.
— Я все время забываю: то, что привычно для меня, для тебя — в новинку или вовсе неуместно, противоестественно.
— То есть полуголая женщина в твоем кабинете — это нормально для вервольфов? И я просто все неправильно поняла?
Оказывается, я тоже устала, даже сарказм в слова не добавляется. А может, я так долго злилась, что внутри все выгорело.
— Нет, — теперь Доминик смотрит мне в глаза, — не нормально. Для меня это ненормально. Мне не нужны другие женщины, волчицы они или люди.
Я складываю руки на груди:
— Тогда какого беса там произошло?
— Конелл решил сыграть грязно, — Доминик прищуривается, и в его взгляде на мгновение вспыхивает звериная ярость, — и отправил свою племянницу ко мне.
— Что значит — отправил?
— Приказал.
— Конечно-конечно, сама Одри мимо пробегала! Скажи, она просто перед тобой разделась или пыталась воспользоваться своими волчьими штучками?
— Воспользовалась.
Что я там думала про все выгорело? Кажется, не все.
Далеко не всё.
— И как это работает?
— Со мной это не сработало.
— Потому что ты сильный?
