Вот Червяк Нгу - настоящий мужчина, и грязь (она высохла серой коркой) ему нипочем, потому как он не избалован мылом "особое земляничное", не кормлен деликатесами из бара гондолы, не писал Вездесущему о том, что у женщин от неизбывной любви к нему крошатся зубы и выпадают волосы, и весьма скромно оценивает свои возможности - не заносится, не умеет заноситься. Нгу стоял исправно и лишь слегка шевелил расшлепанными губами - думал об арифметике. Он никак не мог усвоить абстрактное понятие, заключающееся в том, что каждого из нас можно обозначить единицей, что палец, например, или дерево - тоже единица, что каждую по отдельности тучу, мерно плывущую над головой, тоже можно обозначить единицей. Я был уверен: Нгу осилит непростую, для него премудрость и дальше у нас с ним наука двинется бойко. Я верил: Нгу докопается до сути или свихнется. Третьего, как говорят, не дано.
Силач сопел с натугой, и от его пухлых щек с легким потрескиванием отщелкивалась глина, обнажая лаково-черную кожу, от живота тоже отщелкивалась глина и падала, подобно осенним листьям.
Го сидела, обняв колени руками, и неотрывно смотрела вдаль. На минуту небо очистилось (случай редкий!), выглянуло солнце и все окрест облилось негустой синевой. Мне причудилось, что озеро вспухло шапкой" на крутых берегах заиграли блики, под ветром закачалась трава, похожая на осоку, пронеслась с гомоном стайка мелких птиц; озеро занялось рябью, сонно наползло на берега, затемнив песчаную кромку. На холмах кое-где просматривалась- сквозь траву глина почти киноварного цвета. Я лег на спину. Облака здесь ничего не рисовали - ни кораблей с парусами, ни бородатых лиц, ни островов посреди вспененного океана. Дома у нас облачным небом можно любоваться бесконечно, потому что оно меняется, на Синей же оно всегда одинаково и напоминает замутненную лужу. Я привык к молчанию Го и потому крайне удивился, когда она вдруг заговорила, притронувшись ладонью к своему лбу:
- Я долго думала, - сказала она скорее для самой себя, чем для меня. Почему же ты живешь наверху? Ведь это утомительно - жить наверху. Но интересно.
- Где ты была этой ночью, Го?
- Меня позвал отец. И послал за мной робота.
- Он же спит?
- Он мыслит. Он велел мне вернуться в пещеру. Он сказал: тебе нельзя видеть солнце. И еще сказал, что Великая Цель не прощает измены.
- Мои далекие предки, Го, сочиняли сказки, и в тех сказках тьма подземелья была всегда прибежищем злых духов. Мои предки боялись тьмы, Го!
- Что такое сказки?
- Сказки - вымысел, основанный, однако, на опыте. Сказки еще - мечта.
- Не совсем для меня ясно, но продолжай, - она не повернула ко мне лица, сидела, положив на колени голову, и дивные ее волосы шевелил ветер. На ней была хламида из грубой материи и мои тяжелые ботинки.
- Собственно, все.
- Тогда не мешай мне!
Вежливости ее не учили. Прискорбно, конечно, но надо принимать ее такой, какая она есть. Она мне не в тягость, потерпим. Я пошел к обрыву полюбопытствовать, чем там занята моя удалая гвардия. Да, силач был, похоже, прилежным учеником в многодумной школе Пророка и не щадил соплеменников из низшей касты, обитающей в деревне: Скала, бедный брат мой, и Нгу лежали на земле, раскинув руки крыльями, колотились головой о песок и заунывно пели следующее: "Если ты дашь нам яйцо киня (можно и два яйца), мы будем славить тебя, о Вездесущий, Неизмеримый и Вечный! Одно яйцо киня (можно два) не убавит твоих несметных сокровищ..." В песне еще подчеркивалось особо, что Вездесущий почему-то не жалует племя людей, обитающих на Синей, не жалует их до такой степени, что людям приходится назойливо обращаться к небу, испрашивая разрешения на самую малость: вырвать сладкий корень в степи без спросу нельзя, убить зверя в джунглях - нельзя, поймать рыбу в реке - тоже нельзя без молитвы. На молитвы же уходит много времени, а день короток. За что такая несправедливость? В песне намекалось еще на то, что надо бы как-то укоротить процедуру общения с небом - настала такая потребность. Однако никаких предложений насчет сокращения процедуры не делалось, содержалась только робкая просьба: дескать, об этом не худо бы и подумать Всевышнему...
Воины бились головами оземь, не щадя лбов, потому как силач был рядом и следил рачительно за соблюдением ритуала, не прощая погрешностей или сознательной нерадивости. Потом все трое поднялись на ноги, нанесли на тела обильные порции ила и подались куда-то. Сперва и недолго они бежали трусцой, с маху преодолели круть берега и пропали из вида.
- Голова!
- Слушаю, Логвин?
- Как там в деревне?
- Все по-старому, Ло.
- Чем заняты?
- Готовятся к сезону дождей: собирают коренья, отряд воинов осмелился даже углубиться в джунгли за мясом.
- Пищу в яму бросают?
- Бросают. Уклад и порядки в деревне почти не изменились.
- Вспоминают о нас?
- Редко, Ло. Они боятся стариков и Пророка. Они говорят: Пришелец рассердил живущих внизу, и расплачиваться будет деревня.
- Хочу спросить, скоро ли встанет желтый из пещеры?
