— Конечно, — Этруско поклонился в сторону юстициария. — Но дальше должен говорить не я, а архиепископ Бенегер Женуа. Думаю, что его словам и историческим записям, что сохранил наш уважаемый Конфлан, Созыв доверяет?
Удивленные, смущенные, заинтересованные взгляды устремились на архиепископа. И снова по залу прокатилась волна шепота. Бенегер вышел вперед к столу и, гордо выпрямившись, разложил перед собой пять свитков. Взял один и приготовился предъявить его Созыву. Призрак воспользовался моментом и прошептал:
— Вот и все. Попросите его сотворить исповедальный круг и говорить в нем, ну и наслаждайтесь зрелищем.
Марк несколько секунд смотрел на Призрака в упор, словно не решаясь выполнить сказанное им, но справился с неуверенностью и твердо произнес:
— Стойте.
Герцог поднялся, расправляя плечи. Юстициарий гневно сморщился. Рука архиепископа, разворачивающая пергамент, застыла на полпути.
— Я требую, чтобы уважаемый Бенегер Женуа сотворил исповедальный круг и говорил из него.
— Вы — что? — воскликнул юстициарий одновременно с архиепископом.
— Я требую, чтобы столь важное заявление делалось из исповедального круга, — тон Марка не оставлял сомнений в твердости намерений добиться своего. — Ведь только что многие из нас готовы были стоять в нем, дабы доказать свою непричастность к смерти королевы.
— Архиепископ отвечает перед Живущими Выше! — воскликнул Конфлан. — Ему незачем исповедоваться перед смертными.
— Есть зачем, — Марк зло посмотрел на юстициария. — Если он этого не сделает, я откажусь признавать любое решение Созыва. Знаете, чем это грозит?
— Вы угрожаете Созыву? — вспыхнул Конфлан.
— Да, уважаемый юстициарий.
— Вы не посмеете!
— Это не та просьба, из-за которой стоит начинать междоусобную войну за престол, — настаивал Марк. — Столько лет ничего не было слышно об этом ублюдке. Не было признания его королем, он не был приближен ко двору. Отчего нам знать, что это все не интрига?
— Слова архиепископа для вас ничего не значат? — прорычал Этруско.
— Слова вообще значат мало, граф, кто бы их ни произносил. Я много за свою жизнь слышал вымысла от самых разных людей самых высоких сословий, так что ничему не удивлюсь. И раз уж кто-то осмеливается на Созыве по такому щепетильному вопросу предъявлять бастарда, то и доказать это надобно полностью.
Марк пренебрежительно ухмыльнулся.
— И пусть Его Высокопреосвященство решит. В конце концов, я не много прошу. Пусть всего лишь зачитает бумаги, кои он назовет доказательствами, в Исповедальнике перед свидетелями.
— Я с герцогом Ирпийским, — графиня Файет поднялась, а за ней встали и другие, исключая лишь графа Этруско, который демонстративно сел.
— Созыв, как мне думается, сказал свое слово, — глаза Марка победоносно сверкнули.
— Я и не думал отказываться, — произнес архиепископ, бережно укладывая документ рядом с остальными. — Мне нечего таить. Я чист пред Небом, значит, чист и пред Созывом. Круг сейчас будет готов.
Женуа отошел от стола в глубь комнаты и принялся создавать исповедальный круг. Большинству этот обряд был незнаком, да и нечасто приходилось видеть настоящего обладателя Истинной Силы, и потому почти все заинтересованно наблюдали за заклинаниями и молитвенными плетениями слов. На полу проявлялся круг диаметром два шага, испещренный знаками и святыми символами. Постепенно он стал настолько ярок, что у наблюдателей перед глазами поплыли синие пятна, будто они глянули на полуденное солнце. На зал снизошли благодать и умиротворение. Его окутала благоговейная тишь. Архиепископ взял первый свиток и ступил в круг. Послышался ропот: одежды Женуа заволокло желтое сияние. Он в полном молчании развернул бумагу. В то же мгновение круг погас, свет стал тьмой, а сияние — сизо-черным дымом. Хлопнули, закрываясь, окна. Потянуло подвальной сыростью. Женщины закричали, но звук застыл, замер в воздухе, мужчины вскочили, хватаясь руками за несуществующие рукояти мечей. Самые расторопные кинулись к выходу, но ноги их вязли в химерической гати, руки оплела паутина, и они повисли над полом, словно угодив в невидимые тенета.
— Нет, нет, нет! — отчаянно прокричал архиепископ.
Граф Вьят Брэди упал первым. Лицо его посерело, осунулось, а глазницы сделались пустыми, черными. Слышно было, как треснул череп от удара о мрамор пола.