— Не знаю, — архиепископ сокрушенно качнул бородой. — Но факт остается фактом. Он не просто занял место у окна, чтобы следить за нами. Он не пытался овладеть душой кого бы то ни было. Он проник в наш Мир на несколько минут, превратив его в свой, и сделал все, что хотел. Хотел бы убить всех — убил бы. Никто из нас не в состоянии с ним биться. Но спросить я хочу не об этом. Аббук ждал. Он точно знал место и ждал. Он был настолько уверен, что сможет пройти, именно пройти, что даже не дал мне полностью отворить дверь.
Бенегер Женуа поднял голову и ткнул сухим пальцем в юстициария, который вдруг оказался ближе всех к двери, незаметно крадясь к ней с того момента, как Лауциз добрался до графа Этруско:
— Взять его.
Юстициарий взвизгнул и пустился наутек, но первым его настиг поверенный Марка Ирпийского. Он одним прыжком сиганул на стол, сделал несколько шагов и коршуном спикировал на спину беглецу, прибив того к полу. Рывком поднял на ноги, не обращая внимания на идущую из сломанного носа Конфлана кровь, и пинком отправил его в цепкие руки набежавших мужчин. А архиепископ продолжил:
— Мы все должны поклясться пред Небом и перед друг другом, что сия тайна не выйдет за стены. Также кто-то из присутствующих должен выйти королем. Таково слово церкви.
Бенегер повернулся к юстициарию, которого бросили на колени перед святым отцом.
— Говори. И не лги.
— Святой отец, Ваше Высокопреосвященство, клянусь именами всех ангелов Небесных и именем самого Господа, что не ведал…
— Ах ты, гнида! — заревел виконт Кэйд и от души врезал кулаком по столу. — Да я…
— Виконт, — спокойно произнес архиепископ, — умерьте пыл. Пусть договорит.
— Я не ведал, что свитки зачарованы, — угасшим голосом закончил Конфлан, склонив голову.
Кровь тягучими капельками сбегала к кончику носа и нехотя срывалась на пол.
— Я тщательно проверил их, едва отыскав в королевском скриптории.
— Отыскал в скрипториях? Учти, это была твоя последняя ложь, — без малейшего раздражения проговорил Женуа.
Юстициарий уже чувствовал прикосновение холодного лезвия к шее. Хотя нет. Его казнят не мечом. Его повесят, как обычного бродягу. Вот Этруско, может быть, обезглавят, но точно не его.
— Однажды ко мне явился незнакомец, — залепетал он. — Лицо его было скрыто капюшоном, но он сказал, что пришел от Ворона, что он его правое крыло. Он проник в самое сердце дворца незамеченным и предложил сделку. Он обещал достать доказательства того, что у короля есть бастард, и указать место, где он скрывается. От меня лишь требовалось найти того, кто согласится представить его ко дворцу после смерти королевской семьи.
— А взамен? — мрачно спросил Марк.
— Я не знаю. Но они угрожали, — юстициарий молящим взглядом обвел окруживших его людей. — Я согласился, иначе они убили бы меня. И всех, кто в родстве со мной. Мое древо бы зачахло. Я…
Марк наотмашь влепил Конфлану оплеуху:
— Врешь! Ты наверняка думал лишь о том, что в тени этого несчастного ребенка станешь править сам.
— Но в нем течет кровь короля, — просипел юстициарий.
— Это уже не важно, — заговорил архиепископ, поднимаясь. — По краю громадной пустыни текла небольшая речушка. Она была хила и слаба, и с каждым днем земля отбирала все больше сил у нее. Но от ветров, что пролетали над ней, она ведала, что на другом краю лежит ее сестра, полноводная и могучая. И тогда речушка спросила у ветра, не знает ли он способа перебраться через пустыню, чтобы она могла соединиться с сестрой, но ветер ответил: «Нет. Пустыня велика, и жаркое солнце иссушит тебя еще в начале пути». Тогда из высокой травы показался черный змей. Он сказал: «Позволь мне отравить тебя. Ты станешь черной и тяжелой. Станешь мертвой водой. Мертвую воду не тронет ни солнце, ни земля. Так и доберешься до другого края пустыни». Но речушка ответила: «Уж если умереть, то пусть я умру в белом солнечном свете». И потекла она через пустыню, и испарило ее солнце. Превратилась она в облако, и ветер перенес его через пески. И пролилось облако на другом конце дождем, и речушка слилась с сестрой. А ты, несчастный, позволил себя отравить. Поддался на уговоры своего змея… Я принял решение.
Бенегер взял со стола подсвечник с тройкой толстых свечей и направился к свиткам. Десятки глаз наблюдали, как в желтом пламени корчатся свернутые трубками грамоты. Все семь.
— Повторяю: все, что произошло, именем Господа, остается в этом зале, — железным голосом проговорил архиепископ. — Простите, дети мои — граф Этруско, юстициарий Конфлан и несчастный неизвестный юноша. Если хотите исповедоваться, я послушаю вас.
Приговор прозвучал, и никто не стал его оспаривать, даже приговоренные. Лишь дрожали от плача плечи у двоих: граф гордо смотрел на происходящее, не вымолвив за все время ни слова.
— Пусть будет так, — сокрушенно покачал головой архиепископ.
Несколько пар крепких рук, не церемонясь, подтащили всю троицу к архиепископу и поставили на колени.