Он ушёл, испытывая и облегчение, и безутешное горе, браня себя за тупое настойчивое ощущение, говорившее, что он упустил шанс, который никогда не повторится. Что-то надвигалось на них, и они капитулировали перед неведомой опасностью. Он бранился, потому что не мог определить, с чем же именно им надо было выйти на бой. Он поспешил в бюро — ведь он опаздывал на встречу с миссис Мурхед.
После его ухода Кэтрин стояла посреди комнаты и недоумевала: почему ей вдруг сделалось так пусто и холодно, почему только в этот момент она поняла, что ей больше всего хотелось, чтобы он
Как-то октябрьским днём, когда строительство дома Остина Хэллера подходило к концу, от маленькой группки людей, стоявших через дорогу и разглядывавших дом, отделился долговязый молодой человек и подошёл к Рорку.
— Это вы построили дурдом? — спросил он очень неуверенно.
— Если вы имеете в виду этот дом, то да, — ответил Рорк.
— О, приношу свои извинения, сэр. Просто этот дом тут так прозвали… Я бы его так не назвал. Видите ли, у меня тоже есть заказ… Ну, не то чтобы дом — я собираюсь построить собственную заправочную станцию милях в десяти отсюда, на почтовом тракте. Я бы хотел с вами поговорить.
Позднее, на скамье перед гаражом, где он работал, Джимми Гоуэн рассказал все подробности и добавил:
— И тут я подумал о вас, мистер Рорк, потому что мне понравился ваш чудной дом. Не понимаю почему, но мне он нравится. В нём, по-моему, всё как-то разумно. И ещё я подумал, что все на него смотрят, разинув рот, и говорят о нём. Положим, жилому дому от этого пользы мало, но для служебного здания это очень привлекательно. Пускай себе хихикают, зато ведь и говорить много будут. И я решил предложить вам построить мне станцию. Скажут, что я сошёл с ума. Не знаю, как вас, а меня лично это совсем не волнует.
Джимми Гоуэн пятнадцать лет работал как вол, копил деньги на собственное дело. К его выбору архитектора все отнеслись неодобрительно и говорили об этом с возмущением. Джимми не проронил ни слова в свою защиту и не вдавался в объяснения, он лишь вежливо говорил: «Может, и так, ребята, может, и так». И предоставил Рорку полную свободу действий.
Станция открылась в конце декабря. Она выходила прямо на Бостонский почтовый тракт и представляла собой два небольших строения из стекла и бетона, образующих полукруг среди деревьев — цилиндр служебного здания и длинный низкий овал закусочной, а между ними встала колоннада заправочных автоматов. Во всём доминировали окружности, здесь не было ни углов, ни прямых линий. Сооружение словно собрали из изгибов морской волны, замершей на мгновение, перед тем как разбиться о камни, изгибов, которые сплелись в столь гармоничные формы, что сотворить их могла, казалось, только природа, но никак не воля человека. Ещё станция была похожа на гроздь пузырьков, низко висящих над землёй и совершенно её не касающихся. Создавалось впечатление, что воздушный вихрь от пролетавших мимо автомобилей вот-вот сметёт эти пузырьки. Кроме того, у станции был нарядный, весёлый вид — так ярко, бодро, крепко выглядит новенький мощный самолёт. Рорк заехал на станцию в день открытия. Он пил кофе из чистой белой кружки за стойкой закусочной и наблюдал за автомобилями, останавливающимися у дверей. Уехал он поздно ночью. Ведя машину по длинной пустой дороге, он взглянул назад. Огни станции мерцали, уплывая прочь. Она стояла там, на перекрёстке двух дорог, и автомобили будут течь мимо неё днём и ночью, приезжая из городов, где не было места для подобных зданий, и уезжая в города, где не найдётся ничего похожего. Он перевёл взгляд на дорогу перед собой и больше не смотрел в зеркальце, в котором всё ещё мягко подмигивали удалявшиеся точки света.
Потом наступило многомесячное бездействие. Каждое утро он сидел в своём бюро, потому что знал: он должен сидеть там, сидеть и глядеть на дверь, которая никогда не открывалась; он сидел, не снимая руки с телефона, который никогда не звонил. В пепельницах, которые он опустошал каждый день перед уходом, были только его собственные окурки.
— И как ты борешься с таким положением дел? — спросил его однажды вечером за обедом Остин Хэллер.
— Никак.
— Но ты должен.
— Я ничего не могу с собой сделать.
— Тебе надо научиться обращаться с людьми, находить к каждому особый подход.
— Не могу.
— Почему?
— Я с детства лишён нужного для этого чувства.
— Оно приобретается.
— У меня нет органа, которым его приобретают. Не знаю, то ли мне недостаёт чего-то, то ли во мне есть что-то лишнее. Кроме того, я не люблю людей, к которым нужен особый подход.
— Но нельзя же просто сидеть и ничего не делать. Нужно искать заказы.
— И
